— Она пахнет ее духами, — сказал влюбленный в актрису человек. — Она из тончайшей тюленьей кожи, но несколько обветшала. Ее Лидочке подарил сам Товстоногов. Актриса этого не скрывала, но скромно молчала.
— Разрешите? — протянул руку Борис.
— Пожалуйста, она мягкая как шелк.
Борис раскрыл сумочку, аккуратно прощупал ее. Ему показалось, что с одной стороны под пальцами утолщение. Он внимательно вгляделся в шов в верхней части и увидел, что он нарушен, но тщательно заштопан.
— Виталий Николаевич, — обратился Борис к собеседнику, — взгляните сюда. По-моему шов нарушен, и здесь, если хотите, тайник.
— Что вы говорите! — восхитился проницательностью сыщика тот. — Тысячу раз держал в руках эту сумочку и ничего подобного не замечал.
— Я вынужден вспороть шов и извлечь оттуда документ в вашем присутствии. Вы не будете возражать?
— Поразительно! Поразительно! — единственное, что мог ответить балетмейстер, глядя, как Петраков подошел к столу и готовится к операции. — Я полагал, что подобные штучки проделывают только в романах Конан Дойла и Агаты Кристи.
Петраков вытащил из кармана перочинный нож, раскрыл острое лезвие и осторожно надрезал нитки, засунул в образовавшуюся щель пальцы и вытащил оттуда небольшой клочок обыкновенной тетрадной бумаги, пожелтевшей от времени. Один конец узкой полоски обрезан извилистой линией. Виталий Николаевич, как завороженный смотрел на действия Петракова.
— Что это? Неужели убийца моей незабвенной Лидочки охотился за этой бумажкой? Но это же обыкновенный ярлык фирмы, как в «Двенадцати стульях»! Они любят такие штучки!
— Ошибаетесь, уважаемый Виталий Николаевич, именно этот документ искал убийца. И вот что в нем написано: «Если вы добрые люди, воспитайте мою крошку. Мальчика зовут Саша, родился пятого октября 1975 года. Копия записки находится у матери мальчика на случай определения ее материнства, и что мальчик жив. Простите меня».
Балетмейстер не верил своим ушам. Он некоторое время молчал, затем сказал:
— Это полный отпад, как выражается сейчас молодежь, более того, двойной отпад! Лидочка, как ты могла?
Неожиданно Петраков насторожился. В коридоре невнятно раздался топот ног, он нарастал.
— Спрячьтесь за тумбу стола, быстро! — резко сказал Петраков.
Балетмейстер ошалело глядел на Петракова, тот жестко, с силой осадил его левой рукой, в которой держал записку, правой выхватывая из кобуры пистолет. Балетмейстер рухнул на пол и вовремя: дверь молниеносно распахнулась, и ударил выстрел. Пуля впилась в стену на уровне груди, недавно стоявшего на ее пути танцора.
Петраков выстрелил в ответ. Фигура нападающего, как бы наткнулась на препятствие, и, взвившись в прыжке, замертво рухнула через порог в кабинет. В дверях мелькнула фигура афганца. Петраков, падая, все же успел выстрелить, прежде чем пуля пробила ему грудь.
Афганец стремительно влетел в кабинет, направляя пистолет на упавшего Петракова, но тот не подавал признаков жизни. За столом, уткнувшись лицом вниз, лежал балетмейстер, у его ног валялась сумочка, а рядом крохотная записка. Николай схватил сначала сумочку, затем записку, пробежал ее глазами, сунул в карман и бросился к напарнику, из-под головы которого растекалась лужа крови. Пуля угодила в лоб. Уносить труп нет возможности, унести бы ноги. Парфенов бросился к служебному выходу и без препятствий оказался на улице. Переполоха от выстрелов он не заметил: театр надежно поглотил их. Николай спокойно отправился к машине. В офисе его с нетерпением ждал Костячный. Не прошло и полчаса, как Игорь бережно взял из руки своего подручного пожелтевший клочок бумажки. Он ликовал.
— Улика, на которую рассчитывал Климов, собираясь доказать мою вину в смерти Савиновой у меня в руках. Я могу ее уничтожить, но могу и сохранить, чтобы доказать сыну, чья кровь течет в его жилах!
Парфенов молча стоял в кабинете.
— Ты иди, занимайся своими делами, — сказал шеф Парфенову. Тот вышел.
Игорь открыл личный сейф, дверка которого искусно спрятана под фальшивой штепсельной розеткой и светильником, но поколебался: прятать ли обрывок записки. Смущал балетмейстер. Можно ли положиться на заверение Николая, что тот не знает содержание записки, так как она лежала рядом с убитым детективом. Вряд ли сыщик станет знакомить постороннего человека с содержанием смертоносной улики. В худшем случае перепуганный танцор сейчас дает невнятные показания ментам о налете бандитов, но кто такие — он их в глаза не видел, так как лежал на полу лицом вниз. Труп нашего боевика тоже будет «молчать»: документов никто на дела не берет, а парень не здешний.