— Ты будешь писать, сынок. Поправишься и напишешь. Только ты и я, правда, еще, думаю, афганец знаем ее тайну. Непредвиденная смерть Костячного поможет удержать жуткую историю в наглухо захлопнутой папке, иначе девушку можно потерять.
— Спасибо, Сергей Петрович, — благодарно произнес Борис, закрывая глаза, на которых блеснули слезы.
— Я думаю, это наш с тобой человеческий долг и долг офицеров, — по отечески тепло говорил генерал. — У тебя, сынок, есть какая-нибудь просьба?
— Я бы хотел увидеть Евгению, — несмело сказал Борис, — но как найти повод.
— Я попробую устроить. Рябуша и Евгения придут к тебе с радостью. Кстати, тебе положена сиделка, как во всем цивилизованном мире. Тем более что твоя охрана сегодня снята. У меня все, сынок, выздоравливай и — в строй. Я тебя жду. До свидания. Пей сок.
— До свидания, Сергей Петрович, и спасибо за заботу.
Борис спал, когда в палату ранним вечером осторожно вошли Наталия и Константин Рябуша.
— Вам не повезло, — больной спит, — как сквозь вату услышал он голос медсестры и открыл глаза. Перед ним стояли в растерянности незнакомые пожилые люди.
— Вы супруги Рябуша, — догадался Борис, ища глазами третьего человека, которого больше всего хотел видеть. — Присаживайтесь, я проснулся.
— Да, мы отец с матерью Евгении, — сказал мужчина. — Нам звонил помощник Сергея Петровича и сказал, что у вас есть для нас хорошие вести.
— Совершенно верно, но я хотел бы сказать об этом лично Евгении.
— Она не смеет показываться вам на глаза.
Искреннее разочарование блеснуло в глазах молодого человека.
— Жаль. Но ей нечего меня стесняться. Она ни в чем не виновата.
— Вы так думаете?
— К такому выводу пришло следствие под руководством генерала.
Усевшийся было на стул Рябуша, сорвался с места и бросился в коридор.
— Женя, Женечка, молодой человек, Борис Петраков лично хочет тебя видеть и сказать очень важное и радостное решение. Пройди в палату. Я очень прошу!
Евгения, одетая в белый больничный халат, несмело вошла в палату.
— Здравствуйте, Борис, — сказала она, ослепляя его грустной синевой своих глаз. — Как вы себя чувствуете?
— Здравствуйте, Евгения, превосходно! Хотя генерал утверждал, что мне нужна сиделка. — Борис готов был второй раз за сегодняшний день вскочить и броситься навстречу девушке. — Проходите и садитесь поближе. Я не могу громко говорить, а мне надо сказать вам важное, — он улыбнулся девушке так тепло и просто, что у той навернулись на глазах слезы, от которых молодой человек в свою очередь взволновался, как и присутствующие здесь ее родители. — Успокойтесь, Евгения, вам более ничто не грозит, следствие пришло к выводу, что вы не виновны.
— Меня не будут судить? — удивленно вскинула глаза Евгения.
— Да, выражаясь официальным языком: вы социально неопасный человек. — Борис заметил, как Наталия Михайловна вытирает платочком навернувшиеся слезы, удивляясь доброте этой женщины, преданности своей дочери, попавшей в беду, о подлинной сути которой она, конечно, не догадывается, если Евгения не призналась от кого у нее второй ребенок. Судя по тому, что Рябуша не звонил генералу на этот счет, а Борису пришлось добывать доказательства тайной связи — не призналась. И хорошо.
— Я согласна, что не опасна для общества. Но если меня не будут судить, значит, вы знаете причину моего несчастья?
— Я могу заверить на все сто процентов, что с вами такое никогда больше не повторится.
— Это ваше заключение или врачей?
— Совместное.
— Но я хочу знать причину, — Евгения настойчиво смотрела прямо в глаза Борису, и тот с волнением держал ее требовательный взгляд, не потому, что с генералом решено: категорическое нет огласке, а потому, что ему приятно видеть синеву ее глаз, проникающую в его сердце и обезболивающую его рану. Но он видел, как напряженно ждут ответа ее родители.
— Причина — случайное стечение обстоятельств, которые уже никогда не повторятся.
— И все же этого объяснения мне недостаточно, — настойчиво сказала Евгения. Но Борис был неумолим.
— Мне больше нечего сказать, милая Евгения. Вам надо поскорее забыть весь этот кошмар и начать новую жизнь.
— Женечка, Борис прав, — мягко сказала мама.
— Никакой новой жизни теперь быть не может, — сердито сказала Евгения, — вы что-то скрываете.
— Женя, о чем ты, девочка моя! — воскликнул отец. — Борис прав, тебе надо все забыть.