Евгения стояла одна на всем побережье, родители уехали в город решать квартирный вопрос, предлагали съездить и ей, развеяться, но она отказалась, и впервые после отъезда из Красноярска с тоской вспомнила о Борисе, готовая поделиться своими впечатлениями, чувствуя, как в ней происходит некоторое облегчение от постоянно грызущего ее душу комплекса неполноценности.
«Да что это я записала себя в изгои! — воскликнула девушка. — Идет весна, ледоход, обновление! Борис, вы слышите меня! Приезжайте, и я расскажу вам о ледоходе. Мне было легко с вами, у вашей больничной кровати, а теперь вас не хватает. Я просто хочу увидеть вас, сильного и мужественного героя, поболтать с вами, набраться от вас стойкости. Я сегодня же напишу вам письмо, в надежде, что не опоздала с посланием!»
Евгения в тот вечер так и не написала письмо, а лишь приготовила ручку и лист бумаги. Решимости не хватило, ведь она не видела в ночной тьме ледохода, а только слышала глухой шум гигантской работы реки, и настроение у нее вновь упало к той черте, за которой апатия к миру и жизни.
Назавтра она опять стояла на берегу, поглощенная величественной панорамой ледохода на могучей реке. Противоположный берег затянутый синей дымкой просматривался почти у горизонта. Там катила прорва серебристого льда, черной клокочущей воды, от необузданной силы летели тяжелой канонадой гул, скрежет, грохот. Звуки зачаровали, пленили, продували застоявшиеся, подернутые унынием мозги, взвеселили их, и она, хмелея, как от крепкого напитка, воспряла духом, умылась ветром, пахнувшим от падения вздыбившейся многотонной льдины, окатившей мириадой брызг. Ей снова неудержимо захотелось увидеть Бориса. Она побежала в дом, взяла лист бумаги, ручку и, присев на пеньке, под музыку ледохода принялась сочинять послание, которое и получил заждавшийся весточки молодой человек.
Теперь, шагая по цветущему майскому брегу Иртыша, она рассказала Борису, как и почему было написано это письмо.
— Вы, наверное, нашли дерзким мое сочинение, во всяком случае, были удивлены моей нескромностью?
— Ну, что вы, Евгения, я благодарен вам за столь лирическое произведение. Я оценил его по высшему баллу.
— Вы просто смеетесь, — польщенная похвалой, заулыбалась Евгения, осторожно касаясь пальцами его левой ладони, отчего молодой человек вспыхнул и попытался поймать ее руку, приостанавливая шаг. Но девушка продолжала движение вперед, а ее руки взметнулись к солнцу. Муаровое платье на ней заискрилось, переливаясь в солнечных бликах радужными оттенками, рисуя пленительные дуги талии и широких бедер, приковывая восхищенный взгляд парня.
— Этому очищению я обязана Светилу! Это оно растопило льды на реке, наполнило ее могучей силой и отправило в добрый путь!
— Да-да, Евгения, я знал, что очищение придет, это неизбежное, веками повторяющееся действо. Если бы его не было, люди бы не смогли созидать, они бы погрязли в болоте своих грехов и ошибок. И наступила бы эра полного безумия человечества.
— Но разве его не было в нашей стране?
— И не только в нашей. — Борису неудержимо захотелось блеснуть красноречием, конечно, предпочел бы тему любви, благо, что адресат и вдохновитель рядом, но он понимал, что сейчас не время для откровений, боялся неверного своего поведения, точнее не знал как себя вести, а потому его понесло не в ту сторону. — Безумие захлестнуло Европу в начале двадцатого столетия. Это самый жестокий и безумный век в мировой истории. Россия же оказалась эпицентром этого безумия, потому мы имеем самые сокрушительные разрушения и человеческие разорения. Но самое страшное разрушение — это опустошение людских душ. Однако пусть в этом разбираются психологи, историки и политики, а я вам сейчас соберу великолепный букет из полевых цветов. — Опомнился Борис и бросился на чудесную полянку, открывшуюся перед ними. Обласканная лучами солнца она буйно покрылась голубыми и оранжевыми лютиками и одуванчиками, розовым гравилатом, острыми стрелками подорожника, а в зарослях набухала молоком с медвяным запахом черемуха.