Девушка снова прижалась ко мне. Привстала на цыпочки и поцеловала, благодаря за танец. А затем, так же тихо, одними губами прошептала.
— А теперь идём наверх. Иначе, клянусь всеми богами, какие только есть, я не выдержу и сделаю это прямо здесь, у всех на виду!
Сказала, и потащила меня к лестнице, ведущей на верхние этажи. Впрочем, потащила — громко сказано. Просить дважды меня уж точно не требовалось. Я сам этого хотел. И сам уже с трудом удерживал себя от того, чтобы сделать это с ней прямо на лестнице или где-нибудь в коридоре.
— Пришли, — бросила девушка, остановившись перед небольшой резной дверью, — Ты подожди меня внутри. Я сейчас забегу в комнату к Бъянке и слегка приведу себя в порядок. Подкрашусь и подтяну всё, что сползло во время танца.
— А так ли это важно? — я обнял девушку за талию, притянул к себе и попробовал запустить руку в разрез юбки, — Мы ведь всё равно сейчас всё это снимем.
— Мне важно, — хитро улыбнулась она. Мои пальцы успели дотронуться до кружевного края чулка, и даже слегка коснулись мягкой, тёплой кожи бедра над ним. От этого прикосновения у меня по спине пробежала россыпь приятных, волнующих мурашек. Но в следующий миг девушка ловко вывернулась из моих объятий, и добавила — Потерпи совсем чуть-чуть. Я быстро. А, да… И ещё одно.
— М?
— Ты тоже не раздевайся.
— Почему…
— Потому, что я хочу сама тебя раздеть, — улыбнулась она и юркнула в соседнюю дверь.
Комната и впрямь оказалась просторной. Посреди неё располагалась большая двуспальная кровать, укрытая мягкой белой периной. Над ней висели алые шторки балдахина сейчас раздвинутые в стороны. На небольшой прикроватной тумбочке, сколоченной из тёмно-красного дерева, и украшенной незамысловатой резьбой горела свеча. Её крохотный огонёк с трудом разгонял сгустившуюся ночную тьму, скользя по стенам тёплыми, оранжевыми отблесками и создавая в комнате приятный и немного таинственный полумрак. На второй тумбочке, с другой стороны кровати, кто-то предусмотрительно поставил стакан с соком и пару кубков. Айлин… Девушка готовилась к этому моменту долго и тщательно, продумывая каждую мелочь.
Я подошёл к кровати и уселся на неё. Затем всё-таки скинул с себя ботинки и снял портянки, трезво рассудив, что они являются наименее эротичной частью моего гардероба, от которой всё-таки лучше избавиться заранее. Откинулся на подушки, уставился в потолок и попытался мысленно вернуться к разговору за столом, чтобы хоть как-то отвлечься.
Естественно, ничего не вышло. Все мысли сейчас у меня были исключительно об одном. В штанах становилось всё теснее, а Айлин, как назло, не спешила. Уж не знаю, что именно она там приводила в порядок. Как по мне там и так было всё лучше, чем прекрасно. Но…
Дверь скрипнула. Вокруг меня сомкнулись стены каменного мешка. Твёрдые, покрытые холодной влагой булыжники упёрлись в спину. Сквозь дырявые холщёвые тряпки они жгли изорванную кнутом и сочащуюся сукровицей кожу. Под низким сводом эхом гуляли неспешный топот шагов. Шагов палача, вновь пришедшего меня мучать.
Я свернулся в позу эмбриона. Прикрыл руками лицо и живот, пытаясь спасти их от града ударов, который вот-вот собирались обрушить на меня. Просто так. Потехи ради. Эта мысль, отчётливая и ясная, внезапно придала мне сил. Наполнила злостью и решимостью. Он ведь так и будет приходить. Ведь ему нравится мучать меня. Будет приходить, пока я не дам ему отпор. Пока не завалю гада и не затолкаю ему в глотку его поганую плеть.
Пальцы судорожно заскребли по булыжнику. Ища кинжал, какой-нибудь заострённый штырь или просто осколок камня. Что-нибудь, чем можно было бы завалить этого урода одним или хотя-бы парой ударов.
Глава 17
«Я тоже себя люблю»
Пальцы скользили по мокрому, холодному булыжнику, в поисках хоть чего-то, что можно было использовать, как оружие. Шаги приближались. Медленно. Неторопливо. Ублюдок знал, что я никуда не денусь. Что мне просто некуда бежать. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и шероховатое. Обломок доски. Сойдет для начала. Один точный удар в висок свалит его на землю. А дальше, забить его до смерти — дело техники.
Но доска не отрывалась. Наверное была прибита к полу. Шаги ускорились. Должно быть тюремщик заметил, что я не лежу в позе эмбриона, как делал это обычно. А собираюсь сопротивляться. И решил пресечь порыв на корню.