В разговорах с падчерицей Егор находил отдых своей душе, потому что не возникало того у него с Валентиной, которая была доброй, честной, привязанной к нему и детям, женщиной, однако, ничто, кроме семьи, её не интересовало. Ум Валентины был однобоким — практичным и быстрым, когда дело касалось семьи, но неразвитым в отношении политики, книг, культуры, всего того, чего лишился Егор, уйдя из милиции. Она не понимала, что Егор привык общаться с людьми, привык быть на виду, быть в курсе городских дел. Ему хотелось знать, как живет страна, за благополучие которой он проливал кровь в партизанском отряде, воюя с белой армией, а потом гоняясь по тайге за бандитами. Он, конечно, любил Валентину, знал, что в его отсутствие дом и дети в порядке. Валентина для него была, в первую очередь, желанной женщиной, а потом уж товарищем и собеседником. Впрочем, когда служил в милиции, у него никогда не было времени для бесед с женой. Ушел оттуда — все равно разговор не получался, потому что Валентина больше судачила о соседях, Егор же «перемывать» соседские кости не желал.
Егор любил Павлу искренней отцовской любовью, гордясь её успехами в школе, и ему никогда даже в голову не приходила мысль увидеть в ней женщину, она была его дочерью по духу, а это иногда связывает крепче кровных уз. Вот этого Ефимовна и не могла понять, считая, что долгое общение неродных друг другу мужчины и женщины, пусть даже у них огромная разница в возрасте, может привести к одному — к постели. Потому-то Ефимовна часто украдкой окидывала придирчивым взглядом дочь: не растет ли у неё живот. И лишь воспоминание о том, как повел себя Егор после скандала, учиненного женой в милиции, когда, обезумев от ревности, она чуть не ослепила табаком Нюрку Горемыкину, и семья едва не распалась, удерживала от выяснения отношений с мужем. И когда Ефимовна возвращалась домой от Урбанского, эта вредная и никчемная мысль снова возникла в голове.
— Господи сусе, — закрестилась истово Ефимовна. — Оборони ты меня от злых помыслов, дочь ведь она мне!
Коренастый широкоскулый Иван Копаев был совершенно безразличен Павле. Зато не безразлична она была Копаеву.
Павла пришла в педагогическое училище, когда там уже начались занятия. Урбанский сдержал свое слово: помог перейти ей в школу имени Серова, где практиковалась учеба в ударных группах, в которых учебный план двух лет проходили за один год. Учителя старой школы роптали на ежегодные нововведения: школы то объединялись, то разъединялись на женские и мужские; менялись постоянно и учебные программы — то их растягивали, то сжимали, но учить детей старались добротно.
Павла была девушкой тихой и спокойной, училась хорошо, знания имела прочные, потому в конце первого года учебы в школе Серова её к себе неожиданно вызвал директор школы Павел Иванович Сырнев, старый друг Урбанского, и сказал:
— Меня переводят в педучилище директором. Там занятия уже начались, но если хочешь, я устрою тебя туда — все равно там сейчас школьный курс проходят. Поговори с матерью об этом. Зато после окончания училища получишь диплом, начнешь работать, вот и помощь семье, а учителя сейчас очень нужны.
— Но ведь у меня нет семилетнего образования, — тихо возразила Павла, к тому же учительство девушку не прельщало.
— Ничего страшного, — успокоил ее Сырнев, — сдашь экстерном экзамены, получишь справку, что учебный курс прошла, вот и можно будет подать документы в училище. И не бойся ничего, ведь я там буду директором.
Ефимовна, узнав о предложении Сырнева, дала, скрепя сердце, согласие на дальнейшую учебу старшей дочери: в глубине души она все-таки уважала грамотных людей, особенно учителей. Так вот Павла и оказалась в педучилище.
Павла держалась особняком от сокурсников, которые давно уже не только перезнакомились, но и подружились. На молчаливую новенькую никто и внимания не обращал, тем более что та и сама не стремилась к дружбе. Павла была одета хуже своих сокурсниц, но держалась с достоинством. На занятиях никогда вперед не выскакивала, сидела молча, распахнув серо-голубые, редко мигающие глаза, и отвечала только на вопросы преподавателей. Красавицей ее нельзя было назвать: худенькая, на лоб спадает прядь прямых, почти черных волос, на мрачном горбоносом лице улыбка — редкая гостья. Но что-то тянуло к ней Ивана.