И тут судьба сжалилась над Павлой.
Вечерами Павла, переделав домашние дела, выходила гулять с сынишкой в небольшой скверик, расположенный неподалеку от их дома. Она забиралась в самый потаенный уголок, садилась на скамью и думала свою невесёлую думу. Там, в скверике, однажды и встретила Илью Григорьевича Урбанского, бывшего своего учителя. Урбанский прогуливался медленно по аллеям, тяжело опираясь на палочку, не глядя по сторонам. Вероятнее всего и не заметил бы Павлу, если бы та не окликнула его: Урбанский ей всегда нравился.
— Илья Григорьевич! — Павла поспешно вскочила и бросилась к учителю.
Урбанский несколько секунд всматривался в лицо молодой женщины с ребенком на руках, вспоминая ее, вспомнив, широко улыбнулся:
— Паня? Да ты ли это? А это чей отрок у тебя?
Павла покраснела и еле слышно сказала:
— Мой сын.
— Ого! — Урбанский приоткрыл одеяльце и посмотрел на малыша. Витюшка тут же проснулся и сердито посмотрел на незнакомца, дескать, зачем разбудил. — Ого! — рассмеялся Урбанский. — Какой серьезный молодой человек. На тебя, Паня, похож.
Павла покраснела еще сильнее, не зная, о чем говорить с учителем, жалея уже, что окликнула его, но Урбанский сам предложил присесть, и начал расспрашивать её о жизни. Молодая женщина сперва смущалась, а потом поведала Урбанскому всё без утайки, даже о том, что готова покинуть родной дом.
Урбанский слушал внимательно, покачивал головой, то ли осуждая, то ли сочувствуя, наконец, сказал:
— Тебе учиться надо, Паня, недоучкам несладко живется. Можно, конечно, и на заводе где-нибудь хорошую профессию приобрести, да ведь не для тебя это, натура у тебя иная. Знаешь, я, кажется, могу тебе помочь. Я, хоть и не учительствую: болею, но с Павлом Ивановичем Сырневым знакомство веду, и он до сих пор в педучилище директором. Так вот он мне как-то говорил, что при училище организуются ускоренные курсы для подготовки учителей начальных классов, но самое главное, я думаю, для тебя — главное, а не для дела, что слушатели этих курсов получают такой же диплом, как и студенты, прошедшие полный курс обучения. Тебе легче будет работу найти, а вообще, я думаю, такие курсы не дают настоящего образования, которое должен иметь учитель. Но стране, как пишут в газетах, нужны свои молодые кадры, вот и развелось множество всяких курсов, откуда выпархивают специалисты-скороспелки, от их работы потом, пожалуй, один вред… — и Урбанский тяжело вздохнул. — Ты сходи завтра к Сырневу, мне кажется, занятия или должны начаться, или уже начались, ну если и начались, ты — девочка умная, догонишь. Сырнев, думаю, поможет тебе.
Павла на следующий день так и поступила. Сырнев её встретил приветливо, и Павла во второй раз вслух — теперь это далось намного легче — поведала о своих злоключениях. Сырнев пожурил её, однако в просьбе не отказал: занятия начнутся через неделю.
— Только, Паня, слушатели курсов будут направлены в сельскую местность, — предупредил Сырнев. — Некоторым это не нравится, может, и ты хочешь в городе работать? Тогда эти курсы тебе не подойдут.
— Что вы! — вскричала испуганно Павла. — Я согласна поехать и в деревню, ведь и там есть дети, учить их тоже надо!
— Ну, вот и хорошо, — улыбнулся Сырнев и вызвал секретаря, сказал, чтобы Павлу включили в список новой группы. — И вот еще что, — добавил он, подумав, — оформите Ермолаеву и на получение стипендии.
Павла возвращалась домой окрыленная, она впервые за долгое время шла, высоко подняв голову, открыто улыбалась всем прохожим, дышала крепким морозным воздухом, измученная душа её пела, тенькала, как синица, которая прыгала по кусту сирени в саду. Павла побродила немного по узким, проложенным в снегу тропкам, и, почувствовав, как набухают молоком груди — пора кормить сына, направилась домой.
Ефимовна не очень обрадовалась, что Павла вновь будет учиться: «И чего ей это ученье далось? Шла бы на фабрику какую-нибудь, все-таки рабочим лучше живется». Однако стипендия дочери, хоть небольшой, но все же прибыток дому, поэтому ей подумалось: «Ну, хоть не совсем на моей шее будет, хоть мальчишке на молоко, и то ладно…» И впервые за то время, как Павла вернулась домой, Ефимовна не выразила вслух своего отношения к желанию старшей дочери вновь учиться. Впервые пришла в голову и мысль, что, может быть, и она виновата в неладной судьбе дочери, но в чём виновата — не додумала.