— Ишь, ты, — рассмеялся Максим, — сразу видно — мужик, бабьему племени не поддается! — и тут же покраснел оттого, что слова его могли не приглянуться учительнице. Павла сделала вид, что ничего не слышала, и Дружников успокоился. Он заглядывал иногда в сарай, поучал:
— Эти дрова сюда, а эти — к другой стене, я вот еще сушняку привезу, вот за милую душу и перезимуете…
Работали до темна. Большую часть дров убрали, и Максим, улыбаясь, отрапортовал:
— Ну, Павла Федоровна, принимайте работу! — и пообещал. — Я у сестры переночую, а завтра все до ума доведу.
— Спасибо вам, Максим Егорович, и вам, дети, спасибо! — радовалась Павла. — Вот как хорошо — почти все убрали, а одной мне бы и за год не справиться.
— Всем-то миром все можно сделать, никакая работа не страшна, — ответил Максим и брякнул. — За компанию-то и жид удавится, — и опять покраснел. Павла улыбнулась, отвернувшись деликатно, чтобы окончательно его не смутить.
— А пошли бы дожжи, — сказал рассудительно Ванюшка Бурдаков, — все дрова бы замочил, а в дровянике-то ничего не случится.
— Правильно, племяш, — рассмеялся одобрительно Дружников и подхватил мальчишку на руки, подбросил его вверх. Ванюшка восторженно завизжал, а Павла вновь позавидовала мальчишке за своего сына: Витюшка такой ласки не видит. — Только какие дожди в ноябре? Снега ждем!
— Ну, работнички мои золотые, идемте, я вас чаем с блинами угощу, — пригласила Павла всех в дом, и ребятня гурьбой взлетела на крыльцо, ворвалась в квартиру.
Пока все мыли руки, утирались, да степенно рассаживались вокруг стола, где Павла успела поставить блины, уху, которую сварила из привезенной Максимом рыбы, капусту свежего посола, нарезала хлеб. Ребята дружно принялись есть так, словно ничего вкуснее не едали, крякали, подражая Максиму, прихлебывая горячую уху, хрустели капустой, слушали, как Максим рассказывал, что самая вкусная уха на Карасевых озерах, в котелке, у костра, когда раз бросишь рыбу в котел, да другой, да еще третий — ух, объедение, а не уха получается. Пообещал свозить ребят летом на озера.
— Но и ваша уха, Павла Федоровна, тоже не плоха, — заключил он свой рассказ, и от этой похвалы Павла покраснела.
Наевшись, ребята помогли Павле прибраться и вымыть посуду, а потом попросились поиграть в классе. Никому не хотелось расходиться после дружной работы, общего ужина. Павла дала ребятам коробку новых цветных карандашей, две новые тетради, шашки, несколько книжек, что купила недавно в городе, и ребята направились в класс, благо и одеваться не надо: дверь туда вела из общих сеней. Что-то невидимое объединило ребят в этот вечер, может быть, именно этот вечер и стал началом большой дружбы братьев Симаковых, Андрюши Воронова и Ванюшки Бурдакова…
Ребята галдели за стеной в классной комнате, а взрослые сидели в кухне. Павла — за столом, опершись на ладони, Максим — у печи на чурбачке, на котором Павла колола лучину для растопки. Он помешивал оставшиеся угли в топке печи и рассказывал:
— Я в Чапаевской дивизии в гражданскую воевал — совсем молодым парнем вступил в Красную гвардию. Полк наш назывался Волынским, был еще отряд «Красные орлы», потому, когда колхоз у нас на Четырнадцатом участке создавался, а меня председателем выбрали, я и предложил колхоз назвать «Красные орлы». Правда, недолго я председателем был, не по мне это — начальником быть, вот и попросился в отставку. Ну, про что я рассказывал?.. А-а… Ну вот, как-то нас отвели на отдых, и задумали мы в баньке попариться. Натаскали дров, воды, натопили баню. Одни мылись, а другие очереди своей дожидались. Я и еще один боец сидели на краю оврага. Сидим, болтаем, но смотрю, вроде в овраге что-то ворочается. Гляжу, а это — белые! И не просто солдатня сиволапая, как мы, а офицерьё в чёрных мундирах из батальона смерти, у них на рукаве шеврон специальный был с черепом и костями. Сыграли мы тревогу, пулеметы на край оврага подкатили, и я своего «Максимку» — тоже, я ведь всю гражданскую с пулеметом был, ну и как вдарили! Бьем, бьем, одни валятся, как снопы, а другие всё лезут наверх, прямо-таки лбом на смерть идут. Да ещё под чёрным знаменем, под барабан, парадным шагом! Б-р-р… — передернул Максим плечами от жуткого воспоминания. И замолчал, будто увидел в огне догорающих поленьев ту бешеную атаку.