— А дальше, Максим Егорович? — робко спросила Павла. В ней возникло неожиданное уважение к этому человеку, тоже воевавшему в гражданскую войну, как и Егор Ермолаев.
— А дальше… Бьем, бьем, а они всё идут и идут! Тут парнишку, что рядом со мной лежал, страхом забило: «Заговоренные они что ли? Падают, а идут!» — и бежать. Видно ему с его винтовочкой жутко стало. Иван, мой второй номер, цап его за шиворот: «Не психуй, дура! Стреляй! Им того и надо, чтоб испугались мы да побежали!» И тогда лишь смертники вспять пошли, когда ихнего знаменосца кто-то метко срезал — он, в самом деле, ровно заговоренный был: вокруг народ валится, а он прёт себе вперед, ну и другие с ним, на миру-то и смерть красна. Срезали знаменосца, ну тут они вроде как прозрели. Мы — за ними! Резня была жуткая. Сопротивлялись они крепко: и умирать не хотелось, и хмель еще не выветрился. Одного потом допрашивали, так он сказал, что такие атаки у них зовутся психическими, Каппель, их командир, придумал. А шли без опаски в рост потому, что пьяному — море по колено, их перед атакой самогонкой до отруба поили, лишь бы могли на ногах устоять. А тут еще барабанный бой, знамя развевается, в голове чёрт-те что, вот и режут парадным шагом. Я потом еще одну такую «психушку» видел. Главное — устоять надо, побежишь — хана, сомнут и изрежут в клочья. Ведь тогда как было: или мы их, или они нас.
Павла молча, в упор, не мигая, смотрела на Дружникова, и он продолжил свой рассказ:
— А еще, помню, Пермь брали. Вместе с нами шли Путиловский кавалерийский стальной и «Красные Орлы». И хорошо, что дело в июле было, а то полки устали, многих повыбило, а живые — почти голые и босые да голодные. В нашей роте осталось всего человек двадцать. А у противника — численное преимущество, все сыты-одеты. Ну вот, подошли мы к Каме. На том берегу — Пермь, а на нашем — тальник да мелкий лесок. Белые, конечно, нас заметили да как врезали из пулеметов, едва мы в том леске укрылись, затаились до ночи, потому что и отступать нельзя: всех видно, как на ладони. Так и дождались ночи. Тут к нам командир батальона пришёл, сказал, что нужны двое пулемётчиков, которые бы перебрались на другой берег и ударили потом по врагу с тыла, как остальные пойдут в лобовую атаку. Я вызвался, да молод командиру показался, вот он и отправил моего земляка с Надеждинска да ещё одного пулеметчика. Перебрались они через Каму благополучно, а как рассвело, дали сигнал, что, мол, на месте и готовы к бою. Ну, мы и пошли в атаку через мост. Белые тот мост хотели взорвать, да не успели — мы атаковали, один пролет упал очень удачно — концом на баржу, что была к берегу пришвартована, вот мы и взобрались на мост, даже и хорошо получилось: белые нас не видели, как мы на мост вбежали. Огонь встречный, конечно, был сильный, однако город мы взяли с ходу. Правда, белые успели все-таки отойти от Перми, к тому же порушили всё, что успели, да ещё нефтяное хранилище и склады продовольственные подожгли, так что вонь, гарь стояла страшная. Но штаб уйти не успел — Путиловцы его настигли…
Максим провел ладонями по лицу, словно снимал дурные воспоминания, и Павла, следя за его руками, заметила серебряные нити на висках.
Сколько вам лет, Максим Егорович? — спросила тихо.
— Что, думаете, я старый? — напряженно рассмеялся Дружников. — Не очень старый, — и хитровато сверкнул в ее сторону глазами. — Кой на что еще вполне гожусь, — поднялся, повел, разминая мускулы, плечами. — Пора и на покой, засиделись мы у вас.
Максим и ребята ушли. Павла уложила спать Витюшку, и сама легла. Но не спалось. Все слышался голос Максима, и словно наяву виделись картины боев, о которых он говорил, о колхозе, что сам создавал, и где был первым председателем.
Павла не заметила, как завершился её первый учебный год, начался следующий, и новый год Павла встречала у Симаковых. Уютно, хорошо ей сиделось за столом. Давно так сытно не ела — на столе самое лучшее, прибережённое к празднику. Давно не было и так спокойно на душе. Все печали, все беды ушли далеко, голова кружилась от рюмки рябиновки, и пела она вместе со всеми про бродягу, про степи и ямщика.
— Эх, Федоровна, — гудел довольным басом Симаков, — боле баско ты, милушка, поёшь, и хотя учительша ты, спасибо, что не гнушаешься нас, землепашцев.
Вдруг распахнулась дверь и на пороге возник заснеженный Андрюшка Воронов, живший рядом со школой.
— Пал-Фёдна! — возвестил он с порога. — А там к вам какой-то дядька приехал, у нас дожидатца, — и выскочил на улицу, где ожидали его мальчишки-дружки: взрослые празднуют, домой не загоняют, то-то приволье сорванцам побегать по улице, поваляться в снегу да подшутить над подвыпившим прохожим.