Обо всем этом размышлял Максим, когда возвращались они с Ефимом Чайкой от деда Евсикова. Окна их квартир были уже темны, видать, жены спят давно.
«Жена… Павла — моя жена», — улыбнулся своим мыслям Дружников. Пусть не «расписаны» пока, но день этот наступит обязательно — так решил Максим.
Он тихонько рассмеялся, вспомнив, как испугался, когда Павла неожиданно хлопнулась в обморок, увидев его на пороге в день своего отъезда из Шабалино. Ефросинья сроду не падала в обморок, и Максим просто не знал, что делать в таком случае. Максим выбежал с Павлой на руках во двор и помчался к Вороновым. Женщина принялась хлопотать над Павлой, а он кинулся обратно в школу, где во все горло голосил перепуганный Витька: «Мама!»
Дружников подхватил парнишку на руки, и тот доверчиво прижался к его груди. Максим неожиданно с нежностью подумал: «Сын!» — и понял, что если Павла и на сей раз не согласится стать его женой, то он будет следовать за ней всюду, пока не получит согласие.
Шел тридцать тридцать пятый год с начала века…
— А что, Панёк, рожать-то скоро? — спросил Максим, с любовью оглядывая располневшую фигуру жены, лукаво улыбаясь. — И какую фамилию будет носить дите — Ермолаев или… Копаев?
Павла строго глянула из-под черных бровей, мол, не упрекает ли? Максим смутился — ему всегда становилось неловко от её взгляда в упор. Она, Павла, была родной и понятной, как женщина, но иногда недосягаемой образом мыслей. Да и как могло быть иначе? Он — почти неграмотный, читал плохо, потому и не любил чтение, и все, что делалось в стране, узнавал из разговоров с Павлой да из черной бумажной тарелки репродуктора городской радиосети.
— Знаешь, Панек, — сказал Максим, — я хочу, чтобы дитё росло под моей фамилией, нашей фамилией. Давай распишемся? Сколько времени мы вместе, а все по-разному кличут.
Павла опять посмотрела на Максима в упор, но взгляд был теплым и ласковым, отчего и Максиму стало уютнее и теплее на душе. Однако Максим не знал, что Павла ответит, вполне возможно, что и не согласится пока, но та ответила просто:
— Давай. Завтра у нас что? Двадцать третье ноября? — она глянула на календарь. — У нас выходной, вот и пойдём.
Дружников подхватил её на руки, закружил по комнате, но вовремя спохватился, что это может оказаться вредным для здоровья жены, и отпустил. А Павла, словно ничего и не произошло, буднично сказала:
— Я хочу до вахты, — вахтой называлось дежурство в пожарной, — на базар сходить, дай, пожалуйста, денег.
Деньги всегда хранились у Максима. Вернее, лежали в черной инкрустированной цветной соломкой шкатулке — таких шкатулок много продавалось на рынке по воскресным дням. Ничего особенного в тех шкатулках не было, но падал солнечный лучик на узор из соломки, и вспыхивала шкатулка всеми цветами радуги. Вот именно в такой момент и залюбовался Максим узором, купил шкатулку, куда стали они складывать свою зарплату. Однако распоряжался деньгами Максим, он же ходил в магазин за покупками. Павла не перечила: муж не транжира, не пьяница, деньги тратил только по делу, и если покупал что-то из одежды, то никогда не промахивался размером — всё на Павле сидело, как на неё сшитое, обувь была точно по ноге. А уж наряжать жену Максим любил: то платье крепдешиновое купит, то туфельки лаковые. Принесёт покупку домой, заставит Павлу примерить, а сам стоит рядом, любуется или на руки подхватит и закружит по комнате. Но иногда и Павла делала покупки, потому Максим ответил:
— Да бери, сколько хочешь. Только иди осторожнее, там, на горке у рынка, может быть скользко, — и ласково погладил Павлу по спине. — И сумку возьми маленькую, тебе нельзя тяжести носить.
Павла шла не спеша между тесными овощными рядами, прицениваясь то к одному, то другому. На сердце было светло и спокойно: Павла чувствовала себя счастливой, чувствовала себя не просто женщиной, а любимой женщиной, а это очень важно знать, что тебя любят. И вдруг услышала:
— Вот она, Гриша, вот она, бесстыжая! Мужа увела, у-у-у, злыдня!
Павла резко оглянулась и увидела сзади Ефросинью, бывшую жену Максима: злые заплывшие глазки сверлили Павлу, и столько в них было лютой ярости, что Павла содрогнулась, но упрямо сдвинула брови и не отвела взгляда. Неподалеку стоял Григорий — старший Максимов брат — и ухмылялся задорно в усы, дескать, вот потеха — бабы сейчас из-за мужика драться будут. Но Павла глянула презрительно на Ефросинью и степенно пошла прочь. Та сначала остолбенела от удивления — баба же, хоть и городская, а скандалить не стала, но потом выбранилась и бросилась вслед за Павлой:
— Ишь, вырядилась, бесстыжая! Все на Максимовы денежки. Гриша, Гриша, наподдай ей, опозорила она всех нас!