Максим торжественно и аккуратно сложил плотный лист вдвое и бережно спрятал во внутренний карман пиджака: «Ну, голубушка, моя ты теперь навеки, и никому я тебя не отдам», — подумалось радостно. Да и Павла почувствовала себя как-то необычно, по-особенному, ведь с Копаевым она не регистрировалась, и хотя Витюшка носил его фамилию, сама Павла до сих пор была Ермолаевой, и вот она — Дружникова. Она улыбнулась заведующей, и та улыбнулась ответно, видимо, и ей тоже было приятно видеть новорожденную семью, хотя она и нарушила правила.
— Ой, Елена Михайловна! — пискнула испуганно помощница. — А когда же молодые целоваться будут? Они же не поцеловались даже!
Елена Михайловна всплеснула руками: ритуал и впрямь нарушен.
— В самом деле, молодые, вы должны обменяться первым супружеским поцелуем.
— Горько! — весело возвестила помощница и захлопала в ладоши.
— О! Это мы всегда готовы, — сверкнул глазами Максим, — это мы с дорогой душой! — и крепко поцеловал Павлу в губы.
В феврале следующего года Павла родила девочку, назвали ее торжественным нездешним именем — Лидия. На кого похожа — непонятно, и на немой вопрос глаз Максима Павла, улыбаясь, ответила:
— Это твоя дочь, Максим, — и поправилась. — Наша дочь.
От этого признания Максим не находил себе места: он — отец, у него дочь, у него с Павлой будет много детей — мальчишек и девчонок. С парнями, как подрастут, будет ходить на охоту, девочки будут помогать матери…
Мечты — мечтами, но семья увеличилась, и встала проблема, куда девать Лидушку: Павле пора выходить на работу, декретный отпуск невелик, да и Витюшке всего четвертый годок. Обсудив эти трудности, Дружниковы решили вызвать из Тюмени Ефимовну с детьми.
— Ничего, Панек, — заверил Павлу Максим, — прокормим и мать с детьми, поможем ей их на ноги поставить. Да и вообще расход в один котёл — жить легче, — это он намекнул на то, что не будет необходимости отсылать Ефимовне деньги.
Максим был добрым человеком, женившись на Павле, считал своим долгом помогать и её родне. Но когда Ефимовна приехала в Тавду с детьми, сразу дал ей понять, кто хозяин в доме: стукнул Ваську по затылку, увидев цигарку в его зубах — сам Дружников не курил, пригрозил отхлестать ремнем двенадцатилетнюю Зорьку за пререкания с матерью. И Ефимовна, привыкшая верховодить в доме, охотно подчинилась зятю, хоть и морщилась порой от его соленых прибауток, понимала: надо ладить с Максимом, добровольно взвалившим на себя тяжкую ношу — кормить-поить-одевать не только собственную семью, но и её с детьми. Однако бездельников и нахлебников Максим не терпел, потому сразу же устроил шестнадцатилетнего Василия в пожарную часть, а девчонки ещё учились в школе.
У Ефимовны хлопот было немало: шутка ли — обиходить троих малышей — через два года родился Гена, был мальчишка горбоносый, как мать, и светловолосый в отца — да стирка-варка для шестерых взрослых. Павла работала уже не в пожарке, а в редакции городской газеты, и не могла уделять достаточно времени для семьи. Девчонки же были не охочи до работы, это Максим приметил и однажды, когда Павла дала Заре свои туфли сходить на танцы в клуб, сказал:
— Ты, Панёк, своё-то бы приберегла. Мало ли что, а то мать не работает, Васька сам по себе, а девки… — он замолчал на миг, словно, решая, сказать ли, — а девки тебя не любят, видно, считают себя лучше. Худо будет — куска хлеба тебе не дадут. Зорька вон уже сейчас выпендривается, Зойкой велит себя называть.
Заря и правда, как только Ермолаевы приехали в Тавду, где их никто не знал, стала всем представляться Зоей, и домашним велела так себя называть. И если кто-то по привычке обращался к ней иначе, сердилась: «И что это вы, мама, выдумали мне какое-то коровье имя! Это все Панька, её пионерские штучки!»
Сёстры, и правда, Павла и сама видела, не очень почитали её, старшую сестру, а ведь находились на полном иждивении её и Максима, потому что «партизанскую» пенсию за Егора с Ефимовны сняли, объяснив это тем, что она вполне работоспособна, и может заработать пенсию сама. Может быть, неуважение сестёр возникло ещё тогда, когда Павла сошлась с Иваном Копаевым, и мать костерила дочь, не выбирая слов, а, может, и впрямь действовало бабушкино проклятие, которое отнюдь не способствовало миру в семье. Так не так, но Павле всегда труднее давалось счастье, которое потом обходило стороной и её детей. Но сейчас Павла, добрая и бесхитростная душа, в ответ на предостережение мужа рассмеялась:
— Да что ты, Максим, они ведь сёстры мне! — и не знала она, как близок Максим к истине, не поверила в его пророчество, хотя знала, что муж о людях всегда судит правильно, умеет определять в них плохое и хорошее. Знала, но не поверила его словам.