В первые дни ушли на фронт несколько молодых мужчин, которым не было и тридцати. Они уезжали, обещая вернуться через пару месяцев. Но этого не случилось, потому что, судя по сводкам, фашисты все дальше и дальше шли в глубь страны.
А вот массовая мобилизация произошла так.
В клубе шел концерт. Моя младшая сестра танцевала „Цыганочку“, у нее это здорово получалось, черноволосая, кудрявая, она и сама была похожа на цыганку. И вдруг от дверей крикнули: „От имени призывников прошу: спляши еще раз!“ А призывники — шел уже 1902 год рождения — Максим Дружников, Александр Кожевников, Александр Бочкарев… Это было 26 августа 1941 года.
Всем им было по тридцать девять лет, повестки они получили как раз в тот день из райвоенкомата с нарочным. Призывников из Жиряковского сельсовета определили в одну часть, где перед отправкой на фронт они прошли обучение, всех вместе и на фронт отправили. Максим был у них командиром отделения. И все они погибли, кроме Ивана Ермакова с Четырнадцатого участка и Петра Герасимовича Панкова из Забора, оба вернулись с фронта инвалидами.
Чем дальше затягивалась война, тем больше у меня было работы. Теперь изба-читальня в Жиряково открывалась раз в неделю, а в остальные дни я отправлялась в другие колхозы: от райкома задания поступали все труднее и труднее. А домашними делами ведала мама.
В походах по селам всегда сопровождал меня старший сын Витя, он был словно мой адъютант.
Маршрут у нас был всегда один и тот же. Выйдя из Жиряково, мы шли в Забор. Там выпускала стенгазету, в которой писала о колхозных делах, писала лозунги, призывающие колхозников самоотверженно трудиться во имя победы. Бумаги подходящей не было, и я использовала старые газеты, а вместо чернил часто шел в дело свекольный сок. Впрочем, как сейчас я думаю, надобности в тех лозунгах не было никакой, потому что люди и без лозунгов прекрасно работали. Потом шла в поле, где меня ожидали всегда с нетерпением, потому что я там читала вслух свежие газеты со сводками Совинформбюро о положении на фронтах, ведь лишь из газет можно было узнать, что творится в мире, радиоприемники-то были роскошью. Очень все переживали о том, что идут бои под Москвой, а когда узнали, что Сталин остался в Москве, а не эвакуировался вместе с правительством, то очень обрадовались: теперь фашистам ни за что не взять Москву. Мы тогда считали, что если немцы возьмут Москву, то очень быстро завоюют всю страну.
Иногда неграмотные солдатки просили прочесть письма с фронта и написать ответ.
Обычно солдаты писали: „Здравствуйте, мои дорогие. Я жив и здоров, чего и вам желаю“, — о фронтовой жизни писали мало, зато всегда спрашивали о колхозных делах, просили беречь себя и детей воспитывать, был и детям обязательный наказ: „Не балуй, слушай маму, помогай ей по хозяйству и хорошо учись, потому что после войны мы заживем счастливо, и грамотные люди нам будут всюду нужны“. А на фронт уходили такие письма: „За нас не беспокойся. Мы живем хорошо. С работой в колхозе справляемся. Скорей добивай проклятого фашиста и возвращайся домой. Заждались мы тебя, соскучились по тебе“, — и ни слова о тех трудностях, которые мы переживали в тылу: пусть солдат спокойно воюет, не беспокоится о близких, каждая солдатка понимала, что мужу на фронте во много раз труднее и опаснее.
Если мы с Витей допоздна задерживались в Заборе, то ночевали у Лушниковых, Пановых или в семьях Бокта и Титус.
После Забора мы отправлялись на Увал. Проделывали то же самое, что и в Заборе, а ночевали обычно у почтальонки Офимьи или у тех, кто сам предложит ночлег. Потом шли на Четырнадцатый участок. В стенгазете писали о женах братьев Горошниковых — все они прекрасно работали в колхозе, о Шамановых, Гилятных, Зуйковых, Шлапаковых. Всегда в передовиках были Данил Иванов, Виктор Яковлевич Басков. Сын Баскова, Володя, учился когда-то у меня, на фронте был танкистом и часто писал мне письма. Хорошие и светлые были те письма. С Четырнадцатого участка мы отправлялись в обратный путь.