— Ну, замполит, с Победой нас, с великой Победой! — такими словами встретил Павлу председатель артели Федор Иванович Зенков и расцеловал ее в обе щеки. — Начинаем сейчас митинг, тебя ждали, знали, что прибежишь, — и закричал во весь голос: — Товарищи! Все вы слышали по радио, что немцы капитулировали! Войне — конец! Скоро ваши мужья и сыновья, отцы и братья с победой вернутся домой! Слава им, товарищи!
— Ур-ра-а!!! — взметнулось ввысь.
— Мы… — хотел продолжить свою речь Зенков, но вдруг споткнулся на слове, вытер глаза рукой и шепнул Павле: «Говори сама, Павла Федоровна, не могу я! Мой-то сын не дожил до победы…» — и отвернулся, чтобы скрыть набежавшие слезы, лишь плечи заходили ходуном от сдерживаемых рыданий.
А у нее и самой горло перехватило спазмом, она прижала ладони к шее, словно хотела помочь словам прорваться наружу, но слова застряли, и Павла несколько секунд стояла, онемевшая, перед людьми, сумев лишь выговорить:
— С Победой вас, дорогие товарищи… — и тоже заплакала — тихо, горько, и люди поняли, почему она не может говорить: муж ее уже не вернется с войны, потому что «пропавший без вести» к концу войны, когда уже исчезала надежда на возвращение фронтовика, очень часто значило — «погибший».
В тот день заводы не работали, это был первый за всю войну радостный выходной день. По такому случаю в заводских столовых для рабочих устроили праздничный бесплатный обед, прибавив к нему и сто грамм водки. И хотя все поздравляли друг друга с победой, в иные стопки капали слезы горечи — не все вернутся с фронта…
Мчится танк по полю, мчится прямо на Павлу. Она и рада убежать, да нет сил. И в последний момент из-под самых гусениц ее выхватили сильные надежные руки. Кто это? Улыбчивое лицо, озорной прищур глаз, ворошиловские усы щеточкой…
— Максим! — бьется между стен крик. — Ты жив?!
А вместо ответа рядом слышится чей-то разговор:
— Температура не спадает. Доктор, что будем делать?
— Надеяться на организм. Сердце вот слабое, это плохо.
Павла очнулась ночью. Мучительно старалась понять, где она. Помнила, как страшно болела кожа на лице, горела огнем, как везли ее куда-то на телеге… Где она?
С трудом повернула голову. Веки такие тяжелые, что еле-еле разлепились, и глаза смотрели в узкую щелочку на мир.
— Пить, — попросила Павла, едва ворочая пересохшим языком.
— Сейчас, — откликнулся кто-то, и теплые руки вложили в руки Павлы стакан, помогли приподнять голову и напиться.
— Где я? — и голос еле слышен.
— В больнице, — перед ней замаячило незнакомое лицо в белой косынке.
Что со мной?
— Рожистое воспаление.
И лицо уплыло в темноту, вновь кто-то погнался за Павлой, а она никак не могла убежать, и опять беспомощно кричала, молила о помощи. Но это ей казалось — кричала, на самом деле губы едва шептали. В себя она пришла лишь под утро, увидела, что рядом с кроватью стоит доктор, и вновь спросила:
— Что со мной?
— Рожистое воспаление, — ответил тот.
— Плохо это?
— Да. Опасно. Никак не можем сбить температуру ниже сорока градусов, а сердце у вас больное, может не выдержать.
— Доктор, мне умирать нельзя, у меня трое детей! — отчаянно затрясла головой Павла. — Помогите!
Доктор стоял рядом, размышлял, ухватив подбородок ладонью. Потом сказал медсестре:
— Пенициллин, через два часа в течение суток.
— Пенициллин? — удивилась медсестра. — Новый препарат, неизвестно, как подействует. И… его мало, он на строгом учете.
— Я сказал — пенициллин! — доктор строго и сердито смотрел на помощницу, а Павла опять падала в пропасть.
Кто, кто спасет, кто поймает ее там, в глубине?
Через два дня в изоляторе, где лежала Павла, побывали почти все врачи. Возникали молча на пороге, смотрели на нее, как на чудо, и также молча исчезали. Никто не верил, что Павла выживет, никто не верил в пенициллин. А он помог. Выплыла Павла из забытья, прекратился бред, температура хоть и была еще высокой, но как сказал врач, вполне терпимой. И теперь всем скептикам оставалось только удивляться, глядя на нее, вернувшуюся почти с того света, благодаря чудесному лекарству.
Еще через день Павла смогла встать и доковылять до окна, когда ее пришла навестить Роза. Сестра глянула на нее и отшатнулась, призналась потом, что Павла стала неузнаваемой: блестящее, красное, распухшее лицо и лихорадочно блестевшие сквозь татарские щелочки глаза, и впрямь — рожа. Но пенициллин упорно сражался с болезнью, и хотя Павла лежала в больнице почти месяц, все же он вышел победителем.