Накануне выписки зашла ее проведать и Зоя.
Сестра вернулась из армии летом сорок пятого с первой волной демобилизованных, в ее документах значилось, что отныне она и самом деле — Зоя, а не Заря. Она сильно изменилась: стала грубей и развязней, курила. Могла, не морщась, выпить и стакан водки. И часто рассказывала, как ей, радистке, хорошо жилось со своим фронтовым мужем капитаном Зотовым. Они хотели даже оформить свои отношения законным образом и уехать к нему на родину — в Москву, где Зотов до войны занимал какой-то пост в торговле. Он был намного ее старше, и, как говорила Зоя, очень любил ее, и она, конечно, рассчитывала на безбедную и сытую жизнь. Но Зотов попал в автомобильную аварию, умер в госпитале, а ее, как женщину, демобилизовали: он заранее позаботился о том, чтобы Зою внесли в список на демобилизацию. И не погибни Зотов — Зоя при этом пренебрежительно махала рукой — разве бы она вернулась в эту «дыру», в Тавду. Правда, она быстро утешилась с новым другом.
Жить им было негде, потому Павла приняла ее в свой дом, отдав одну из комнат, сама же с детьми ютилась в другой. И впрямь, не оставлять же сестру на улице, тем более что Ефимовна жила у Розы, которая вышла замуж за человека на двенадцать лет старше себя и готовилась стать матерью. Многое Павле в характере сестры не нравилось, но свой своему — поневоле друг, так считала Павла.
— Ну, Пань, ты прямо молодец! — похвалила сестру Зоя. — Принести тебе чего-нибудь?
— Белье чистое принеси, — попросила Павла. — И платье. Оно в чемодане лежит, внизу. Завтра меня выписывают.
— Ладно, принесу, — кивнула Зоя. И сообщила. — Я квартиру нашла, ухожу от вас, так что вам свободнее будет.
Зоя еще поболтала немного и ушла. К вечеру принесла все, что просила Павла.
Ах, какое наслаждение идти по улице, и хоть от слабости дрожат ноги, но жива. Жива! Над головой голубеет небо, светит ласково солнышко в лицо, гладит по щеке ветерок. Павла тихо шла по вечерним улицам и радовалась всему, что видела вокруг. Жива!
Дома дети скакали от радости вокруг нее веселыми козлятами, Ефимовна, жившая у них, пока Павла болела, плакала и крестилась, обнимая дочь. И в свойственной ей бесцеремонной манере высказалась:
— А мы уж думали, Паня, что умрешь. Я стала и к похоронам готовиться, материалу красного да белого купила.
Павлу передернуло с головы до ног от мысли, что и она могла лежать в гробу, как Люсенька, и ничего бы не знала, как дети растут, как светло днем, как зеленеет трава и листья деревьев. А дети? Как бы они жили без нее?
— Паня, давеча Степан Захарович Жалин заходил, говорил, что в артели про тебя спрашивали из горкома. Может, натворила чего? — опасливо сообщила Ефимовна. — Да вот он и записку оставил. На-ко, — Ефимовна пошарила в кармане передника, вынула бумажку. — Я хотела прочесть, чтобы тебе в больнице рассказать, да непонятно, — мать умела читать только печатные буквы. И писала такими же буквами.
Павла взяла записку. Жалин, сменивший Зенкова, которого перевели на другую работу — коммунистов часто «бросали на прорыв» — сообщал, что Павлу просили зайти в горком партии в отдел пропаганды, и срочно.
Ну что же… Срочно, так срочно. Завтра все равно на работу. Потому в горком сходить можно и сегодня.
Павла попросила мать нагреть воды, а сама, утомленная пешим переходом от больницы до дому, легла отдохнуть. Когда все было готово, Павла вымылась, переоделась в чистое. Она решила надеть свое последнее выходное темно-синее шерстяное платье, купленное еще Максимом, чудом уцелевшее от мены на продукты. В чемодане все было сложено непривычно и неаккуратно чужой равнодушной рукой: не удосужилась Зоя сложить все, как лежало, потому Павла стала перекладывать вещи по-своему.
— Мам, — позвала Павла Ефимовну, — а где наши облигации? Что-то я их не нашла в чемодане. Убрала что ли куда?
— Нет, — откликнулась мать, возясь у плиты. — Все должно быть на месте. Да куда им деться-то? Погляди получше.
Павла тщательно перебрала все вещи, одну за другой. Нет, облигаций нет. А в них — тысячи две или три, ведь иной раз приходилось подписывать заем на всю зарплату. Каждая облигация помечена первой буквой имен ее родных — детей и матери. Помечала и смеялась тогда, что вот кому выпадет выигрыш, тогда и будет ясно, кто у них самый счастливый. Мало верилось, что вернутся те деньги выигрышем, но ведь Сталин говорил: эти заемы — временно взятые у народа средства — будут возвращены, кому выигрышем, кому просто погашены. А Сталин обманывать не станет. Сталин — почти бог.