— У-у! Шалава!
Но ее призыв о помощи все же был услышан, и несколько мужчин преградили путь вору. Парень метнулся в одну сторону, в другую, оглянулся затравленно: буфетчица тоже приближалась, на лице у нее застыла зловещая ухмылка, дескать, попался, голубчик. И тогда вор вскинул над головой бутылки, словно гранаты, и бросил их себе под ноги, едва успев зажмуриться от стеклянных брызг. Так его и подхватили под руки — с крепко зажмуренными глазами, с руками, безвольно брошенными вдоль тела. И такая безысходность была в его фигуре, что Павла подумала: ведь и она, как этот парень, бежит по жизни, убегая от несчастий, а они все равно ее настигают. Вот и сейчас она, как он, словно с зажмуренными глазами стоит, боится открыть — что там вокруг и впереди ждет ее? Но парня смеющиеся мужики отпустили, несмотря на причитания буфетчицы, ведь в руках у него ничего не было, а что бутылки разбил, так буфетчица и сама упражнялась в «гранатометании». Он пошел прочь сначала осторожно, не веря, что свободен, а потом скакнул в кусты и — был таков. Буфетчица возмутилась:
— Ироды, что вы сделали, его же в милицию надо свести, он же должен хотя бы за разбитые бутылки заплатить!
Один из мужиков пресек ее:
— Тетка, хватит, бузить, ты втрое больше заработаешь на нас же, оправдаешь свои бутылки.
Да, парню сейчас повезло. Повезет ли ей? Правильно ли она сделала, что уехала со Смирновым?
В душе у нее шевелилась обжигающая вина перед семьей, оставленной в Тавде. Она и Смирнов были уже на вокзале, когда прибежали Гена с Лидой — Павла не сообщила им о своем отъезде, лишь оставила записку на столе. Оба, набычившись, смотрели на Смирнова, и когда Павла сказала детям: «Ну, попрощайтесь с дядей Колей», — Лида заносчиво вскинула голову, обожгла мать злым взглядом и, схватив брата за руку, помчалась прочь: девушка люто ненавидела этого человека, разрушившего, как ей казалось, их семью. Ей было невдомек, что семья стала рушиться с ее уходом к Розе, ей, как и всей родне, непонятна была душа матери, чье поведение девушке казалось скверным, и уж совсем безумством Лида считала решение матери уехать. И чтобы она еще стала прощаться с этим пьяницей?!! Да никогда!
Лида опомнилась на пешеходном мосту, переброшенном через железнодорожные пути, вспомнила, что и с матерью тоже не попрощалась, ринулась обратно, все так же волоча за собой Гену. Но матери на перроне уже не было, а номера вагона ребята не знали. И тогда хлынули слезы из глаз, потому что Лиде показалось: никогда она не увидит мать. Глядя на нее, и Гена зашмыгал носом. Павла об этом не знала, как не знали и дети угрызений совести матери, забившейся в уголок своей полки — она готова была уже сорваться с места и выскочить из вагона, чтобы вернуться к детям, но поезд плавно тронулся, поплыли мимо перрон и кусты акации, что росла за ним.
Павла поехала искать лучшую долю и надеялась, что найдет ее.
Павла рассказала Смирнову об увиденном, лишь о своих невеселых думах умолчала. Смирнов, оторвавшись от газеты, произнес:
— Кстати, пора бы и нам подзаправиться. Надо бы в ресторан сходить, а, Поля? — и замер в ожидании, что Павла ответит. А та вынула из кошелька сто рублей, подала Смирнову. Это был весь их капитал, потому что большую часть денег от расчета в «Севере» она отдала матери, думая, что при скромных потребностях оставшихся денег хватит до первой получки.
— Купи пирожков да бутылку ситро, — сказала она.
Смирнов пошел в ресторан.
Шли минуты, текли часы, а его все не было. Павла боялась отойти от вещей: на вокзале шныряли подозрительные типы, а попросить соседей по скамье приглядеть за вещами постеснялась — у тех своих забот полон рот: вторые сутки не могут купить билеты.
Смирнов появился к вечеру пьяный, плюхнулся, довольный, на скамью, подал ей два пирожка в замасленной рваной бумаге:
— Вот поешь. А ресторан — вполне приличный, но это — не Москва, не Хабаровск и даже не Краснодар.
— Ты где был? — возмутилась Павла.
— Как где? В ресторане.
— Ты что? Пропил деньги?
— Деньги! Разве это деньги? Паршивые сто рублей! Да у меня в Хабаровске такие бумажки на шкафу пачками валялись! — презрительно фыркнул Смирнов.