— Соня-засоня!
— А вот и не соня! — возмутилась Шурка. — Я первой увидела, что мешка под елкой нет. Он совсем в другом месте!
— Глазастая какая, — улыбнулась тетя Роза, облачая Шурку в новое голубое платье с оборками и такого же цвета туфельки. Она любила племянницу, завидовала Павле, что у той есть и мальчишки, и девчонки, а вот у нее дочушки нет. Роза даже иногда подумывала забрать Шурку к себе, раз мать ее где-то шлындает, удочерить, пусть растет в неге и ласке: Шурка — славная девочка, смышленая лопотунья и очень ласковая.
К обеду и тетя Роза принарядилась в такое же голубое, как у Шурки платье. Тут и соседские ребятишки, Вовки-Толькины друзья пришли, все нарядные и красивые, и все же братья, казалось Шурке, самые красивые и нарядные.
Тетя Роза устроила хоровод, и все дружно запели песню про елочку, потом она затеяла игры со старшими ребятами, а младшие, вроде Шурки, стояли в сторонке и громко хлопали в ладоши. Шурка смотрела сияющими глазами на своих ловких и сильных братьев, на тетю Розу и радовалась, считая их самыми лучшими и красивыми на свете. Потом и малышей тетя Роза расшевелила, заставила кого петь, кого плясать, а Шурка, которую поставили на табурет, чтобы все видели девочку, рассказала стихотворение про Таню, которая уронила в речку мячик и громко заплакала. И тут распахнулась в прихожей дверь — в дом вошел кто-то большой, с белой бородой и посохом в руках.
— Ура! — завизжала малышня, бросаясь навстречу вошедшему. — Дед Мороз пришел!
— Ага, вот я вас заморожу сейчас, — грозно крикнул Дед Мороз, стукнул о пол посохом, и хотел сграбастать всех в охапку, но ребятишки разбежались в стороны, а Шурка не успела. Стояла, зачарованная, смотрела на диковинного деда, почему-то одетого в дяди-Сашин белый полушубок без погон. Ей и страшно: вдруг и вправду заморозит, и любопытно, почему это глаза у деда Мороза такие знакомые, уж не дяди ли Сашины?
— Ух, ты, какая смелая девочка! — зарокотал притворным басом Дед Мороз и знакомо, по дяди-Сашиному, весело подмигнул. — Тогда тебе первой и подарок. Держи! — он сунул руку в мешок и вытащил оттуда медвежонка с блестящими глазенками, кожаным носом, с руками-ногами, которые можно было вертеть как угодно: заставлять шагать, здороваться, отдавать честь. Шурка в первый миг онемела от восторга, стояла, прижав медвежонка к груди, но потом опомнилась, приподнялась на цыпочки и настойчиво дернула деда Мороза, который вытаскивал из мешка подарки другим детям, за подол полушубка. Тот обернулся, и тогда Шурка поманила его к себе пальчиком, а когда дед Мороз наклонился низко-низко, к самому ее лицу, Шурка прошептала:
— Дядя Саша, я знаю, это — ты…
— Ага, догадалась, — усмехнулся дядя Саша в свою ватную бороду и зашептал Шурке в самое ухо. — Молодец, только никому не рассказывай, что это я! Это будет наша с тобой тайна.
Шурка с такой готовностью закивала, что дядя Саша придержал ее рукой — этак, глядишь, и оторваться головенке не долго.
Все дети получили подарки. Кто машину, кто книжку. Вовке достался водяной пистолет. Но лучше медвежонка, считала Шурка, подарка не было.
Медвежонок стал Шурке другом, с которым можно было играть, плакать, смеяться, доверять секреты — уж Мишка никому не скажет! И она, укладываясь спать, обязательно укладывала рядом и Мишку, шепотом рассказывала ему сказки, которые слышала от Августа.
Ах, новый год, новый год! Первый Шуркин новый год! Как часто он приходил потом Шурке во сне, и она смеялась, кружилась возле елки, бросала вверх разноцветные бумажные ленты и лепесточки конфетти. Она тогда не знала еще, что в человеческой жизни бывают не только праздники, горестные будни тоже бывают, и даже чаще, чем праздники.
Весна Шуркиного трехлетия была нерадостной. Все чаще плакала бабушка, все чаще тетки требовательно заявляли, что нечего церемониться с беспутной. Так называли они Шуркину маму. Шурка обижалась на них, чувствуя, что это незнакомое слово — нехорошее, что мама совсем не такая, что мама обязательно за ней приедет, и она сердито исподлобья смотрела на тетушек, отчего тетя Зоя часто повторяла:
— Смотрит, как волчонок, вот и делай для нее добро. Сдать ее в детдом, и дело с концом, — и поджимала тонкие губы, сводила в одну ниточку.
И бабушка согласилась с Зоей, однако, воспротивилась Лида, которая сказала, что будет Шурку воспитывать сама.
— Тоже мне — сама! — презрительно скривилась Зоя. — У самой-то еще ветер в голове, саму воспитывать надо.