— Я уже работаю, прокормлю, меня на заводе уважают, вот даже комнату дали, — возражала Лида, но Зоя и на это имела свое мнение:
— Подумаешь, бракером она работает, тоже мне — работа, вот и будешь всю жизнь ради Шурки чертомелить на своем лесокомбинате, — Зоя терпеть не могла, когда кого-то уважали больше, чем ее, когда кто-то мог обойтись без ее советов и указаний, и уж совсем за людей не считала тех, кто работает на заводе, а не в какой-либо конторе, как она. — Давно ли прибегала ко мне за помощью?
Зоя намекала на то, что старшая племянница недавно чуть не попала под суд. Время, хоть и закончилась война несколько лет назад, хоть и карточки продуктовые тоже давно были отменены, было беспокойное и тревожное, и спрос за дисциплину труда не снизился, многие руководители вели себя как в военное время: «Я дал указание, а ты обязан его выполнить любой ценой!» Вот и Лиду с подругой Клавкой хотели перебросить из бригады бракеров на лесотягу, а там — почти каторжный труд: выволакивать из воды и направлять на лесотягу мокрые и тяжелые бревна. Такая работа за день и здорового мужика изматывала, что уж было говорить о шестнадцатилетних девчонках?
Начальника не переспоришь, а на лесотяге обеим надрываться не хотелось, вот и придумали девчонки, возвращаясь ночью с работы, сигануть с моста в незамерзшую еще Азанку: дескать, простудимся, заболеем, вот и отменят их перевод на лесотягу. И сиганули. Выбрались из реки мокрые — и на завод, мол, хулиганы неизвестные с моста скинули, до дома не дойдем — замерзнем, впрочем, у них и так от холода зуб на зуб не попадал, уж и сами перепугались, как бы воспаление легких не заработать. Увидел начальник смены девчонок — да скорее их чаем горячим отпаивать, а потом в сушилку послал отогреваться. А на мост крепких рабочих снарядил: если там еще хулиганы, то пусть доставят их на завод. На мосту, конечно, никого не нашли, однако женщины, напуганные таким происшествием, долгое время опасались возвращаться поодиночке с завода на улицу Сталина, шли большой толпой.
Отоспались девчонки в сушилке, утром приступили к работе, даже ни разу не чихнули. Так что начальник цеха вновь приказал им идти на лесотягу да еще судом и трехмесячным арестом пригрозил и, наверное, свое намерение осуществил бы, если Лида не обратилась бы за помощью к старшей тетушке. Та хорошо знала начальницу отдела кадров лесокомбината, мужа ее знала — он работал в техникуме, вот и пошла к ним, естественно, не с пустыми руками. Так что вскоре приказ о переводе девчонок на лесотягу отменили.
И все-таки, хотя Лида всегда подчинялась тетушкам, на сей раз стояла на своем: Шурку отдавать в детдом нельзя. Лида, после отъезда матери старалась сохранить семью. Она следила за младшим братом, чтобы не хулиганил (школу Гене пришлось бросить из-за эпилепсии), она же устроила его сначала учеником в чемоданный цех на лесокомбинат, а потом — в фабрично-заводское училище.
Лида всей душой жалела Шурку. Конечно, девушка, которую тетушки постоянно настраивали против матери, сначала разгневалась, когда та родила ребенка. Кима она, не зная всех тонкостей его отношений с матерью, видеть не хотела. И малышку, казалось, невзлюбила, строптиво фыркала, когда мать просила поводиться с ней. Однако в отсутствие взрослых, подходила к кроватке сестренки, брала ее осторожно на руки, качала и разговаривала с ней. Девочка начинала улыбаться, а сердце Лиды окатывало теплом.
Но Смирнова девушка возненавидела, как тогда ей казалось, до конца дней своих. Она считала его виновником окончательного грехопадения матери — бросила семью и уехала неизвестно куда с хахалем. К ее личной обиде добавлялось и презрительное отношение тетушек к матери, которое отбрасывало тень и на беззащитную Шурку — безотцовщина, нагуленыш, живое свидетельство шалапутности матери! Однако Лида не желала сестренке сиротской доли скитания по детским домам, и оттого еще больше злилась на мать и Смирнова.
Насекин «собрания» по обсуждению отсутствующей Павлы, смеясь, назвал однажды военным советом. И впрямь, сестры всю жизнь словно воевали с Павлой, правда, непонятно — почему. Может быть потому, что не стремилась она так явно, как они, к материальному благополучию, что была Павла в отличие от них мечтательной и доброй, беззащитной? Может, именно эта ее беззащитность, безропотность, уверенность, что не получат должного отпора, и позволяли младшим сестрам держаться высокомерно со старшей, хотя, в сущности, обе не превосходили умом Павлу, да и по положению в обществе — сестры этого не желали признать — она всегда занимала более высокую ступень, пользовалась большим авторитетом, чем они? Кто знает, зачем они так поступали. Бог им за это — судья.