— Ну и что? Практикуйся, сколько хочешь, в наших мастерских. Или в областном полиграфкомбинате. Вот и Лена там же работать будет. А жить будем опять на турбазе, я вам сборы перед зональными соревнованиями пробил.
— Я, Владимир Дмитриевич, домой еду, заявку на меня прислали, — сообщила Шура, не глядя ему в глаза.
Тренер онемел. Обретя дар речи, заявил:
— Никакого — «домой». Здесь будешь! Ты соображаешь, что говоришь? Не выступать на зональных соревнованиях! Вот еще новое дело! Да если вы там хорошо выступите, то, может, и на республиканское первенство поедем, а ты — «не буду», — передразнил девушку тренер, все еще не веря, что та говорит серьезно.
— Да не могу я не ехать! — воскликнула Шура. — Родители у меня болеют!
— Родители, родители… А кто «десятку» бежать будет? Одна Лена? Ведь остальных я только на пятикилометровку могу поставить, сама же знаешь. А эстафета «три по пять» как же? Ты, Лена да Катя… Шурка, да ты что? — неожиданно понял тренер, что Дружникова не шутит.
— Я лыжи с собой возьму, дома буду тренироваться. Вернусь как раз к соревнованиям, — пообещала Шура, сама не веря своим словам.
— Тренироваться дома? — Дмитрич опять онемел на несколько секунд, затем возмутился — Дома? Там танцы-шманцы будут, а не тренировки, а на турбазе питание хорошее и отдых по режиму, тренировки полноценные.
— И все-таки уеду, — Шура смотрела упрямо.
Не скажешь же Дмитричу, что болезнь — это одно, а вот, что отец опять начал пить — другое дело, причем стал пить не запоями, а постоянно. И буянить стал не просто для шума. Напившись, выгонял мать на улицу. И той приходилось идти на поклон к старой знакомой Нинке-Бродне, потому что на своей улице она ни к кому за помощью обратиться не могла — стыдно, хоть и знали все про смирновские запои; родни же в Тавде не было. Изгомова, которая давно уже вдовствовала — свела все же Антона в могилу — помогала Павле Федоровне не без корысти: по рублику вытягивала у нее всю пенсию, потому что по-прежнему, как и в молодые годы, любила выпить. Шура, пользуясь студенческой льготой на билеты, ездила в Тавду чуть не каждый месяц, приводила мать домой, восстанавливала мир между родителями. Отец каждый раз клялся Шуре, что больше так делать не будет, однако история повторялась после каждой получки.
Последний раз Шура заявила отцу:
— Смотри, — глаза девушки сверкнули угрожающе, — если с мамой что-нибудь случится… Или кончай дурить, или… — что «или» Шура не знала, но как ни странно, ее слова отрезвили отца. Он плакал и каялся в содеянном, обещал не «дурить». После отъезда Шуры признался Павле Федоровне:
— Боюсь я ее, взгляд у нее бандитский.
Все у Шуры с отцом выходило по пословице: вместе тесно, а врозь — хоть брось. Утешало лишь одно: неожиданно отец и впрямь бросил пить — у него стали белеть и неметь фаланги пальцев на руках, и юморист-невропатолог напугал, что ежели он и дальше будет злоупотреблять спиртным, то руки побелеют до локтей, и тогда их оттяпают по самые плечи, поскольку только так можно остановить онемение. И все-таки Шура, несмотря на временное затишье, решила зимнюю практику отработать дома, и, как потом оказалось, не зря.
И еще один камешек лежал на душе у Шуры: она рассорилась с Лидой. Мать написала, что Лида приезжала повидаться и попала как раз в очередной запой Смирнова. Рассерженная сестра заявила матери, что та, мол, бесхарактерная, живет-мается с пьяницей, потому больше никогда не приедет к ней, и, завернувшись от порога, в тот же день уехала обратно.
Шура обозлилась: какое право сестра имеет так разговаривать с матерью? И со свойственной ей прямотой написала сестре гневное письмо с требованием оставить, наконец, мать в покое и не лезть к ней с поучениями, и жестко заключила: «Вы что ли помогаете мне учиться? Отец пьяница, да каждый месяц мне деньги высылает, а от вас я еще и ни рубля не получила». Пожалела потом Шура об этом письме, да слово — не воробей, а написанное пером…
Поезд из Симферополя, на котором ехала Шура, прибыл в Свердловск с большим опозданием, и потому она сумела купить билет до Тавды только в общий вагон. А что такое общий вагон, известно всем. Это духота, столпотворение, сидение впритирку на нижних полках, если повезет, а нет — стойте в проходе несколько часов, пока не освободится местечко на середине пути в Ирбите либо в Туринске. А поспать можно только в том случае, если вы сильны, как тяжеловес Жаботинский, потому что сумеете тогда отвоевать вторую полку, но зато и спуститься с нее сможете тоже лишь в середине пути. Но это все потом, сперва надо прорваться в вагон сквозь орущую, прущую напролом толпу.