Ну а Стас Нетин по-прежнему молчал, правда, начал иной раз и краснеть, если Шура заговаривала с ним. И опять они не прояснили отношения.
Шура уезжала после практики вдвоем с матерью: Гена достал для Павлы Федоровны путевку в санаторий. Она не хотела ехать, но Шура твердо заявила:
— Отдохнешь хоть!
Отдохнуть и подлечиться Павле Федоровне и в самом деле надо было. Бесконечные болезни ее измучили, новый кирпичный дом, еще не просохший, здоровья не добавил, приступы астмы участились. В Тавду неожиданно приехала областная медкомиссия, на глаза проверяющим попала медкарта Павлы Федоровны, и врачи удивились не столько набору ее хронических заболеваний, сколько тому, что ежегодно вызывают неизлечимо больного человека на врачебно-экспертную комиссию для освидетельствования и назначения пенсии по инвалидности. Председателю ВЭК изрядно досталось за такое упущение. Павла Федоровна, конечно, про это ничего не знала, потому очень удивилась вызову в область. Вернувшись, улыбнулась в ответ на встревоженный взгляд Шуры:
— Дали пожизненную пенсию, никаких комиссий больше проходить не буду, потому что и того, что есть, хватит с избытком на двоих. Ну, а сколько проживу на белом свете, никто не знает. Может, десять лет, а, может, и завтра скопытюсь.
Вот это обстоятельство и заставило Гену достать путевку матери в санаторий, ему это было легко, потому что и сам пока находился под наблюдением врачей после травмы. А Шуре написал, чтобы обязательно заставила мать поехать в санаторий. Что Шура и сделала.
Николай Константинович, узнав об этом, загрустил и попросил жену не уезжать. Павле Федоровне и самой не хотелось, ее сердце сжалось в тревожном предчувствии беды, но не желала обижать и детей, хлопотавших о ее здоровье. И сказала мужу:
— Как же не поехать, если ты пьешь беспробудно, мне никакого покою нет. Шура замучилась с нами. А я там хоть отдохну да подлечусь.
— Не буду я больше пить, Поленька, только не уезжай, — заплакал Николай Константинович, словно и не он пьяный накануне бушевал и матерился, выгоняя жену из дома, и выгнал бы, если бы Шура не оказалась дома.
— Ох, Коля, сколько раз уж ты слово давал! — недоверчиво и горестно покачала головой Павла Федоровна.
— А сейчас самое твердое и честное слово даю! — он клятвенно приложил правую ладонь к сердцу. — Не буду пить, только не бросай меня! Я не верю, что ты уезжаешь на время, ты меня бросаешь, а я не смогу жить без тебя. Я, конечно, негодяй, но, Поленька, не бросай меня, — и опять заплакал. Он в последний год стал необычайно слезливым, плакал по всякому поводу — горестному и радостному.
— Да не бросаю я тебя, — Павла Федоровна отвернулась, чтобы муж не увидел ее слез. — Месяц быстро пролетит, я вернусь, зато ты тут хорошенько все обдумаешь, может, и правда, поймешь, что так больше жить нельзя.
Но тревога не покидала ее сердце, Павла Федоровна расплакалась, рассказывая Шуре о своем разговоре с отцом и его просьбе, робко вымолвила, может, и правда — не надо уезжать.
Шура нахмурилась и, как несколько лет назад, твердо сказала:
— Перестань, мама, думать только о нем, подумай и о себе. Я никогда ему не прощу, если ты умрешь раньше его. Знай это. Да и надоело мне мотаться между домом и техникумом, примиряя вас. Уж если в университет не поступила, так дайте хоть техникум окончить нормально!
И Павла Федоровна опять поступила так, как хотела дочь, хотя сердце изнывало от тревоги.
На следующий день Шура с матерью уезжали. Прощаясь, Николай Константинович поцеловал жену в лоб:
— Ну, прощай, Поленька, больше мы не увидимся…
— Что ты, что ты, отец! Вот подлечусь и приеду.
Смирнов покачал отрицательно головой.
Шура с Павлой Федоровной двинулись прочь от дома к автобусной остановке, а Николай Константинович так и остался стоять на крыльце, с тоской глядя им вслед. Усаживаясь в автобус, Шура, как и мать, обернулась назад, и хоть не могла она видеть выражение глаз отца, все-таки ей показалось, что в больших карих глазах Николая Константиновича застыли слезы. Но Шуре даже в голову не пришло, что видит она отца в последний раз.
В Свердловске Шура и Павла Федоровна расстались. Шура усадила мать на электричку до Альфинска, и та заплакала, приникнув к плечу дочери:
— Что-то тяжко у меня на сердце, хоть покупай билет обратно а Тавду.
— Да ладно, мам, все будет в порядке, — успокоила ее Шура, но и ей было невесело. Шура подумала, что, наверное, зря она опять вмешалась в жизнь родителей, так резко, разлучила их, им будет плохо вдали друг от друга, но следовало и отца немного проучить, потому что Шура устала от бесконечных мотаний в Тавду из Куйбышева, чтобы вывести из запоя отца и примирить родителей после ссоры. «Ладно, — подумала она, — будь что будет».