До поезда в Тавду было более полусуток, прибудет она домой только завтра. Сердце же рвалось туда немедленно. Шура смотрела на расписание и соображала, как быть. Беда звала вперед, а приходилось ждать. «Поеду в Уктус, — решила, наконец, Шура, — может, улечу домой, сегодня же буду в Тавде».
Шуре опять повезло. Без всяких проволочек в аэропорту «Уктус» купила билет на маленький самолетик, «аннушку». В салоне опять выбрала место у окна. Смотрела вниз на проплывающие медленно гаревые пятна, иногда среди темной зелени сосен светились желтые и алые пятна берез и осин. Раньше она смотрела бы на это великолепие с удовольствием, а сейчас не видела ничего. Вперед, вперед!
Через шесть часов вылета из Куйбышева Шура подходила к своему дому. У дверей квартиры постояла немного, собираясь с духом, потом легонько тронула кнопку звонка, забыв, что в сумочке есть ключ: она никогда не уезжала из дома без квартирных ключей. Для нее ключ от дома был своеобразным талисманом, залогом благополучного возвращения.
За дверью робко тренькнуло. Но никто не открыл дверь. Тогда она утопила пальцем кнопку звонка в гнезде и не отпускала ее до тех пора, пока сквозь трезвон не услышала:
— Шура, там никого нет, — сверху спускалась соседка-старушка, приятельница матери, — вот ключи. Ты заходи, я сейчас приду. Там у меня молоко на плите.
Шура вошла в квартиру. Осмотрела. Дверь в ее комнату была по-прежнему заперта, но у замка виднелись следы попыток открыть ее чем-то острым. В комнате родителей все разгромлено и разбросано. Старенький приемник «Москвич» валялся у стены, его пластмассовый корпус разбит, в углу — осколки стеклянной цветочной вазы, постель скомкана, у одного из стульев сломана ножка, стол опрокинут. На кухне в мойке — гора немытой посуды, на столе — пустые бутылки, грязные стаканы, в пепельнице — ежик из окурков. Шура смотрела на эти окурки и зачем-то начала их считать:
— Раз, два… пятнадцать… двадцать пять…
Пусто. Грязно. Где мама? Что с отцом? А если мама не приедет? Что делать? И Шура, присев на стул посреди кухни, заплакала навзрыд. Все, что скопилось в ней за последние часы, когда она была среди людей и не могла давать волю слезам, вырвалось наружу.
В дверь позвонили. Это пришла соседка.
— Что случилось, Анна Игнатьевна?
— Николая Константиновича позавчера вынули из петли. Мертвого.
-..? — глаза Шуры стали огромными, в них застыл вопрос: «Что случилось?!»
— Мертвого, да, — продолжала соседка. — У него перед этим ночью, соседка сверху рассказывала, был какой-то шум, видимо, в дверь твоей комнаты ломились. Утром он вышел на улицу. Постоял на крыльце, посмотрел на небо, на все вокруг. Внимательно так посмотрел, я с балкона его увидела, и мне почему-то подумалось: «Надо же, как смотрит странно, словно прощается». Разве я знала, что и в самом деле так? Потом зашел в подъезд. А вечером я спускаюсь вниз, смотрю, а дверь приоткрыта. Дай, думаю, позову, дома ли Николай Константинович, а то надо бы дверь захлопнуть. Позвала, а он не откликается. Я и зашла в квартиру: что-то тревожно стало. Вхожу в коридорчик, а из ванной ноги торчат. Испугалась я, бросилась звонить в «скорую», в милицию. Его сняли. Сказали, что уже около двенадцати часов висел. У меня от сердца отлегло, я ведь поначалу-то думала, что это я виновата, бросилась всем звонить, а надо было прежде петлю обрезать, да попытаться привести в чувство, вдруг еще ожил бы…
— Где он сейчас?
— В катаверной.
— Кому вы сообщили об этом из наших? — Шура спрашивала резко, вопросы ее были похожи на выстрелы, и Анна Игнатьевна отвечала так же точно и конкретно.
— Я нашла на столе бумажку, где были записаны все адреса — Виктора, Лиды, Гены. Дала телеграмму Лиде и Геннадию, Виктора тоже оповестила.
Шура понятливо кивнула: мать, уезжая, прикнопила к стене адреса всей родни, словно чувствовала, что понадобятся. Она сдержанно поблагодарила соседку:
— Спасибо вам, Анна Игнатьевна. Скажите, сколько заплатили, я отдам.
Соседка протестующе замахала руками, дескать, что ты такое говоришь, в горе всегда надо помогать друг другу.
— Может, есть хочешь? Пойдем ко мне, — предложила старушка. — Страшно тут.
— Нет, спасибо, — поблагодарила Шура соседку. Ей вновь надо было остаться одной, чтобы переварить жуткую информацию. Она подняла стол в комнате, стулья, села, случайно взглянула на зеркало, висевшее на стене, и увидела себя там — осунувшееся лицо, запавшие глаза, припухший нос. Шура решила в ванной умыться, но резко развернулась к кухне: зайти сейчас в ванную, когда в квартире пустынно, шаги гулким эхом отдаются среди стен — свыше сил.