— Она тебя жалела? — встопорщилась Шура.
— Ну не жалеть, так понять надо. Всю жизнь рядом не с тем, с кем хотела. Не руби с плеча. Будь доброй. Добро добро и рождает, хоть и не очень доброта людская нынче в чести, а зло по-прежнему порождает одно зло. Ты это помни, доченька. Злая душа — темная душа, нет ей покоя ни от богатства, ни от удачи, грызет ее злоба, пока не сгрызет окончательно…
Шура эти материнские слова запомнила навсегда, потому никогда ни при каких обстоятельствах не пускала зло в душу, старалась не обижать других людей ни словом, ни делом. Она научилась прощать, часто первой шла после ссоры на примирение. Но если обида была велика, и Шура не могла просто взять и простить человека, ведь и у нее, как у всех, тоже было самолюбие, она переставала с ним общаться, но никогда не мстила. И в этом была ее сила. Но иные считали это слабостью.
В общежитии Шуру ожидал перевод. Бланк был заполнен рукой отца, дата отправления — канун его смерти. Выходит, отец не забыл о ней, даже уже решившись умереть… И от этого заноза заставила Шурино сердце ныть еще сильнее.
Присланные отцом деньги оказались последней помощью со стороны. Отныне Шура сама должна была думать о том, как заработать деньги, чтобы завершить учебу. И потому, приехав на дипломную практику в Минск на комбинат имени Якуба Колоса, она сразу же узнала в отделе кадров, можно ли устроиться на работу помимо практики. И два месяца она в первую смену была в наборном цехе, а во вторую работала в переплетном. Когда вернулась в техникум, Дмитриев предложил поработать лаборантом в кабинете дипломного проектирования. Эта работа помогла ей отлично подготовиться к защите дипломного проекта, ведь любой справочник, лучший арифмометр под рукой. Другие по ночам корпели над своими проектами, Шура же без особых волнений делала это днем, ну а вечерами своими песнями по-прежнему «отрабатывала» место в общежитии. Пела сначала чужие песни, а потом неожиданно появились и свои. Шурины песни тут же подхватили в общежитии, их можно было услышать в комнатах, на скамье под окнами общежития, где коротали вечера парни из соседнего корпуса.
Шура на защиту диплома шла уверенно, единственное, что беспокоило — защищалась первой, а первый блин, как говорится, всегда комом. Но ее «блин» вышел не комом. Сердце отчаянно колотилось в груди, когда она предстала перед комиссией, но за столом сидели такие знакомые люди, ее преподаватели, лишь один — главный инженер из Куйбышевского полиграфкомбината, и Шура тотчас успокоилась, четко и твердо изложила свою докладную записку, не заглядывая даже в конспект, обосновала все подготовленные схемы и чертежи. В середине ее защиты комиссия расслабилась: Дружникова — лучшая студентка, у нее ошибок быть не должно, потому можно и пошептаться. Шура сначала была слегка шокирована таким отношением, но не позволила себе обидеться и расстроиться, так же четко, как начала, завершила доклад. Но едва справилась с волнением, даже привалилась к стене — до того ноги ослабли, когда объявили результат защиты:
— Дружникова — пять, Вишнякова — пять, Картушева — пять…
Девчонки бросились обнимать и целовать друг друга, их поздравляли сокурсницы, однако же смотрели с завистью: им еще предстояла защита, а у первых все уже позади. Подошел поздравить и Артем Лебедь, он учился в пятой группе — единственный парень на их курсе, потому что двоих из Шуриной группы забрали служить в армию: студенты дневных отделений техникумов в то время не имели льготных отсрочек от призыва. Лебедь неловко обнял девушку, шепнул на ухо: «Поздравляю», — и тут же отошел. Шура словно окоченела — вбитые Павлой Федоровной ей в голову правила общения с молодыми людьми, не дали показать Лебедю, что он ей нравится. Не раз она думала, что, может быть, как раз Артем — ее судьба, ведь не зря же они родились в один день, только Лебедь был старше на два года. Эта ее скованность в общении с мужчинами сопровождала Шуру всю жизнь, и лишь на склоне лет, как ей показалось, поняла, почему так получалось — кого любила она, тот не обращал внимания на нее, а кто любил ее, тот не нравился ей. Лебедю она тоже нравилась, Шура чувствовала это, но не сделала первый шаг навстречу потому, что случайно услышала, как групповая ехидна Ольга Карпухина рассказала, что Лебедь и Таня Салышева из их группы «крутили любовь» на практике в Москве. Воображение рисовало в голове Шуры моменты встреч Лебедя и Салышевой, и тогда шальная кровь предков вскипала в жилах Шуры. Но она не знала, что Карпухина все сочинила, потому что сама пыталась «закрутить любовь» с Лебедем, но тот проигнорировал ее знаки внимания. Не знала и того, что имя Татьяна еще раз принесет ей беду.