Но Шура терпеть не хотела, никакие варианты, кроме перевода в Тавду, ее не устраивали: почему-то показалось, что если не отпустят, то это — конец всему. А чему — всему, и объяснить не смогла бы, лишь страстно захотелось домой, в Тавду, и она готова была уехать самовольно, вопреки здравому смыслу. Однако начальник управления продолжал уговаривать, доказывать, что не стоит уезжать в Тавду, а Шура приводила все новые и новые аргументы целесообразности этого, и когда их исчерпала, то просто расплакалась. Крупные слезы текли по щекам, она их размазывала по лицу, а начальник управления обескураженно смотрел на плачущую, до невозможности несчастную девчушку, наконец, осознав, что бесполезно удерживать ее: упрямица может добиться увольнения другим способом, то есть безобразным отношением к своим обязанностям, а наказывать ее не хотелось. И тогда он сердито закричал:
— Да поезжай ты в свою Тавду, только не реви, я терпеть женские слезы не могу!
Удивительно, но Шурины слезы тут же высохли, она улыбнулась так широко и счастливо, что Помазкин перестал на нее сердиться. И ни в тот момент, ни позднее, Шура так и не смогла даже самой себе вразумительно объяснить, почему так рвалась в родной город. А ее туда вела судьба…
В Шурины обязанности, кроме разработки новых норм, входило также инспектирование районных нормировщиков. Ее молодая начальница Людмила Гришанова предпочитала гонять по командировкам Шуру, и та за полгода, что работала в областном управлении объехала половину типографий.
Что-то не ладилось у Людмилы с руководством управления. Наверное, потому она, получив выговор от Помазкина, потому что, как и Шура, не явилась на субботник, тут же отправилась в больницу и получила освобождение от работы в связи с нервным расстройством. А спустя неделю после того Романенко, главный инженер, в обед сказал Шуре:
— Если хочешь, я отвезу тебя в столовую, — к тому времени управление стало структурным подразделением облисполкома, и сотрудники стали ездить в столовую облисполкома — там готовили лучше, и цены были ниже, чем в рабочей столовой полиграфкомбината.
Шура пожала плечами, мол, отвезите.
Однако Романенко не поехал в столовую, остановился возле небольшого кафе. Шура с любопытством стала ждать продолжения: она уже давно заметила, что главный неравнодушен к ней, хотя и не предлагал переступить запретную линию отношений.
Романенко учтиво пропустил ее вперед себя, усадил за столик, и пока ожидали официанта, сказал:
— Я давно хотел поговорить с тобой…
Шура лукаво посмотрела на инженера:
— О чем?
— Я хочу сказать, что неправильно себя ведешь.
Шура удивленно взглянула: «Не поняла».
Романенко начал говорить медлено, подбирая слова, мягко, словно не желал обидеть девушку:
— Ты не выполняешь моих распоряжений…
Шура протестующе вскинулась:
— Как это не выполняю? Даже больше, чем полагается по должностным инструкциям, — она имела в виду свое негласное положение личного секретаря Романенко.
— А как расценить то, что, когда я велел тебе после планерки написать объяснительную, почему не явилась на субботник, ты заявила, что не имеет смысла. Хорошенький ответик!
— Конечно, не имело. Выговор-то мне и так вкатили, без всякой объяснительной.
— Я думаю, ты у Людмилы на поводу пошла, но ведь каждый человек имеет право на свою точку зрения, и ты — тоже…
— Я ее имею, — сказала Шура.
— Не тянись за ней, — Романенко словно и не слышал ее реплики. — Не веди себя, как изнеженная барынька. У вас было разное детство.
— При чем тут мое детство? — сверкнула глазами Шура.
— А притом, что ты способна и сама мыслить, а не фыркать по каждому поводу в угоду Людмиле.
— Я и не фыркаю. Но считаю, что выговор получила ни за что. Кому нужны эти бестолковые субботники? Метлой мести могут и дворники, только пусть работают добросовестно. А у нас — будем на субботнике или нет — все равно вычтут из зарплаты, сколько потребуются. Какое мне дело до войны во Вьетнаме? То есть, я хочу сказать, что мне не жаль, что моя пятерка пойдет на рубашки вьетнамским ребятишкам, да ведь, наверное, не дойдут мои деньги до ребятишек.
— Ты с ума сошла? В чем обвиняешь партию и правительство? Нет, ты права, рано тебе еще в партию вступать… — Романенко в управлении возглавлял партийную организацию и завел однажды разговор, не желает ли она вступить в партию, и Шура ответила, что быть коммунистом — великая честь, и она пока той чести не достойна.