— Шурка, где ты набралась такой крамолы? — ужасалась мать.
— Где-где… Что я — без головы? Ничего не вижу и не замечаю? А любимый твой Брежнев до того привык к овациям, что в Туле, помнишь, как присвоили звание город-герой, он перечислял успехи туляков, а народ, понимаешь, безмолвствует. Он возьми и скажи: «А почему вы не аплодируете?» Он уж привык, что все речи его бумажные на «ура» принимаются, во всех газетах печатаются и на собраниях обсуждаются.
Павла Федоровна помнила ту речь генерального секретаря в Туле (она всегда внимательно слушала его выступления по радио), и фразу ту хорошо помнила, как и то, что при повторной трансляции ее «вырезали». Но уважение к Брежневу не исчезло, наоборот, Павла Федоровна нашла оправдание:
— Да ведь старый он, вот и чудит.
— Вот именно — старый! И что — умнее любого другого старика? Мозги-то у всех из одного вещества. Беда в том, что мы выбираем руководителя один раз и до его смерти, как цари становятся. А надо их чаще менять. Ведь это все равно, что на обычном предприятии: директор давно работает, всех знает, это, конечно, хорошо, из этого для предприятия можно выгоду извлечь. Но ведь и блатных имеет гораздо больше, чем новичок, любимчиков всяких — каждый сам себе команду подбирает. А потом, помнишь, как бабушка говорила: «Отсеки руки по локот, кто к себе не волокот». Вот и волокут…
— Ох, Шурка, влетишь ты в историю со своим языком, — пугалась мать. — Хоть при посторонних такое не говори, береженого-то Бог бережет.
Но сама Шура никогда не ощущала никакой тревоги, свободно высказывала свое мнение и никого не боялась. Она не знала ни одного знакомого матери или отца, кто бы подвергался репрессиям. Правда, был у отца дружок-собутыльник, сын священника, который всегда хвастался, что сидел в подвалах НКВД три дня, потом его оттуда просто вышвырнули. «Понимаешь, Константиныч, просто дали пинка под зад, я аж перекувыркнулся, сказали, что нечего дураку в подвале сидеть!» — попович рассказывал это все с досадой, словно сидеть в подвале арестованным для него была великая честь. Это был единственный «политический», с кем была знакома Шура. Да и ссыльные поволжские немцы не особенно злились, что во время войны их сорвали с родных мест. Более того, когда разрешено было вернуться на прежнее место жительства, многие остались в Тавде — здесь уже построены добротные дома, созданы новые семьи, выросли дети.
Шура помнила, как Амалия Павловна Плашинова однажды сказала Павле Федоровне: «То, что нас выслали, в том мало радости, да ведь война была, не все немцы одинаковые были, случались и предатели. А вот моя знакомая из Минвод, так та даже довольна была, что ее выслали. Она сказала, что таким образом избежали беды. Ведь если восстали бы против немцев, фашисты бы их убили. А если бы сотрудничали с немцами, то потом свои бы в лагерь загнали».
Вскоре к их спорам стал присоединяться Виталий Изгомов — он стал заходить к Дружниковым каждый вечер. Виталий чуть не совершил «очередную жизненную ошибку» — едва не женился. Работала с ним одна разбитная разведенная бабенка, как-то раз под настроение да рюмочку оказались они под одним одеялом, все сладилось, и Виталий решил предложить ей руку и сердце: надоело в отчем доме жить да на мать смотреть. Та согласилась принять предложение, назначили день, чтобы пойти в ЗАГС подать заявление на бракосочетание. Виталий, перед тем, как поехать к невесте, явился при полном параде к Павле Федоровне — Шура тогда еще работала в Свердловске — и сказал: