Своего первенца молодые назвали Антоном в честь отца Виталия. Так он захотел. Павла Федоровна слегка обиделась, что не в ее честь, но внука полюбила со всей нерастраченной страстью бабушки, ведь другие внуки росли вдали. Однако первые три месяца после рождения Антошки Павла Федоровна жила у старшего сына. Трудно было ей объяснить дочери внезапно вспыхнувшую неприязнь к малышу. Антон был крикливым, молчал только на улице. Таращил огромные голубые глазенки в такое же голубое небо и молчал. Зато в квартире ревел до звона в ушах. И Павла Федоровна, привыкшая к тишине, стала нервничать, наконец, не выдержала, заявила дочери:
— Твой крикун меня скоро до трясучки доведет. Поеду к Вите.
Настала очередь обидеться Шуре. Но смолчала, без упреков проводила мать на аэродром: самолет «Аннушка» доставит мать в Тюмень за полчаса, автобусом добираться туда дольше.
Крикун Антошка любил гулять, и Шура ничего не успевала сделать дома, но Виталий помогал во всем: стирал пеленки, готовил еду, ходил по магазинам, первым вскакивал с постели, когда ночью взревывал Антошка. Сына Виталий обожал, не уставал с ним возиться, когда Шура давала мужу передых в домашних женских делах. Виталий был очень нежен с женой, и Шура относилась к мужу все теплее и теплее, уже ни на секунду не сомневаясь, что сделала правильный выбор, что впереди — долгая и счастливая совместная жизнь рядом с любящим человеком. Она стала думать, что, скорее всего, ее чувства к Антону Букарову и Стасу Нетину — не любовь, просто девчоночьи мечты, любовь — это то, что чувствует она сейчас к Виталию, своему первому мужчине.
Павла Федоровна приехала из Тюмени еще более уставшая. Ее измотало состояние прислуги-гостьи. Дети и внуки не обижали ее, но Павла Федоровна не могла сидеть, сложа руки, боясь, что обвинят в лени, крутилась по дому с утра до вечера с уборкой, приготовлением обеда, возилась в огороде — у Виктора был свой дом с приусадебным участком. Грубоватый по характеру, старший сын все чаще и чаще укорял: сделала не так, сготовила не эдак, поступила против его воли…
Шура, конечно, поняла, как жилось матери у старшего брата, ведь у них — все на Шуриных плечах, она редко просила Павлу Федоровну в чем-то помочь. И мать хотела — помогала, не хотела, так не помогала, сидела в своей комнате да писала какие-то письма. Но старый, что малый, потому Шура не пеняла матери, видя ее занятия, думала: «Чем бы дитя ни тешилось». Она простила мать. А вот Виталий…
Виталий то ли перестал себя чувствовать главой семьи, как теща вернулась, то ли очень обиделся на нее за побег, то ли еще почему, но, не смея придираться к Павле Федоровне, все выговаривал жене: мать-де долго ночами не спит, в магазин ходить не хочет, дома сидит, а поесть не сготовит. Он стал иногда с работы возвращаться пьяным, оправдываясь тем, что у кого-либо какой-то праздник. Бывало, что до прихода Шуры с работы к ним приходила Изгомиха и уводила сына к себе, и опять Виталий возвращался нетрезвым.
И Павла Федоровна, поскольку сразу же после свадьбы Шура заявила матери и мужу, чтобы они между собой не ругались, а высказывали свое недовольство ей, тоже выговаривала дочери:
— Вот она, материнская-то кровь, сказывается. Не зря же в народе говорят, что от свиней не родятся бобрята, а те же поросята. Яблочко от яблони недалеко падает.
Еще до свадьбы всю свою неприязнь к Лягуше за ее сплетни Павла Федоровна перенесла на ее сына. По городу, как змеи, ползли слухи, что Виталий просто прикрывает Шурин позор, дескать, нагуляла девка дитя, а не хочет безотцовщину рожать, что сын-простофиля попал ей под каблук, что мать — чокнутая, словом, грязи вылила Изгомиха на Дружниковых полный ушат. Кто-то, зная их, не верил небылицам, а кто-то и верил, разносил сплетни дальше, и слухи те нехорошие достигали ушей Шуры и Павлы Федоровны. Шура от сплетен отмахивалась как от назойливых мух, а Павлу Федоровну они больно жалили — она гневалась на Виталия, что, мол, не хочет прекратить это безобразие. Зудела в уши Виталия и мать, и, в конце концов, как самое слабое звено в их будущей семейной жизни, Виталий не выдержал двойного давления. Накануне свадьбы по привычке зашел к Дружниковым, на упрек Павлы Федоровны по поводу очередной грязной сплетни скверно выругался и убежал. А Шуре стало почему-то тревожно. Она уговорила Геннадия, приехавшего на свадьбу, пойти прогуляться. За разговорами незаметно довела брата до насосной станции, где работал Виталий, попросила вахтера на проходной вызвать Изгомова. Виталий вскоре пришел. Бледный, глаза лихорадочно блестят, желваки ходят волнами по скулам. И только год спустя муж признался Шуре, что вахтер перехватил его по дороге в трансформаторную будку: он шел туда, чтобы покончить с собой. «Ты — мой ангел-хранитель», — сказал Виталий тогда. Шура же подивилась, что чутко уловила его скверное душевное состояние, выходит, подумалось, и впрямь она Виталия полюбила, если чувствует, когда ему плохо.