После свадьбы Изгомиха не перестала сплетничать, и угрожать, что напустит порчу на молодую семью, и все равно они, дескать, разведутся. Павла Федоровна нервничала, однако с зятем вела себя спокойно, они, казалось, были друг другу родней родного, сидели вечерами перед печуркой на кухне, курили и обсуждали новости в мире. А вот Шуре пришлось солоно, потому что постоянно пребывала в состоянии ссоры с кем-то из них.
Павла Федоровна часто уходила гостить к своим старым друзьям — Жалиным, жила там неделями, объясняя это тем, что ей в деревянном доме лучше, не бывает приступов астмы. Шура лишь годы спустя догадалась, что матери неуютно было с ними, молодыми, а с Жалиными ее связывала память о военной поре и собственной юности.
Шура скучала по матери, но и радовалась, что во время отсутствия Павлы Федоровны в доме наступал мир: Виталий вновь становился ласковым и нежным, ссоры забывались и наступал опять медовый месяц. И однажды в такие сладкие дни у Шуры мелькнула мысль, сверкнула и погасла: а если бы они жили отдельно от мамы… Шура тут же устыдилась этой мысли, но в то же время постаралась себя оправдать: можно, конечно, с мужем разойтись, но подросший Антошка спросит об отце, а не о бабушке. Парню нужен отец, он для него важнее. Лишь на минуту Шура отдала предпочтение мужу, но как горько потом аукнулась та минуточка, ох, как горько! Невдомек ей было, что человек — вечный должник судьбы, все содеянное им она оплачивает горем или радостью. Кто-то словно уловил ее мысль — злой или добрый, и развязался узел ее семейных неприятностей внезапно и горестно, совсем не так, как предполагала Шура.
Однажды Павла Федоровна вернулась от Жалиных расстроенная. На вопрос Шуры, почему она такая, мать нервно рассмеялась:
— Катерина Жалина сказала, что Лягуша новую сплетку им принесла, пригрозила, что такую пакость на меня да вас напустит, что не приведи Господи. Хвасталась, что колдовать умеет. Вот и грозится, что вас без рук да ног оставит, а меня вообще в могилу сведет.
— Ой, мама, не говори чепухи! — раздраженно махнула рукой Шура. — Колдовство! В наше-то время? Глупость какая-то. Уж если она такая колдунья, то давно бы меня с Виталькой заколдовала да развела. Совсем ты, мама запуталась с прабабкиным проклятием, выдумываешь про колдунов да ведьм. Сказки все это!
— Сказки… А Максима Егорыча дед был разве не колдун? Всех лечил да заговаривал.
— Лечил травами, а заговоры, наверное, для пущей важности бормотал. Знахарь — не значит колдун, — Шура была сердита: мать болтает всякую чепуху и верит, что можно напустить какую-то порчу.
— Вот не веришь мне, — упрямо гнула свое мать, — я не говорила раньше, а ведь она уже притаскивала к вам на свадьбу какую-то гадость, еле Дунюшка беду отвела.
Дунюшка — жена старшего брата и внучка известной в ее родной деревне колдуньи — «знала толсто», как говаривалось в народе, то есть умела колдовать. Она как-то рассказывала свекрови, что ее бабка до тех пор не могла умереть и мучилась, пока Дунюшку не втолкнули к умирающей, и та всю ночь учила ее всяким наговорам. А как все рассказала, так умерла тихо и спокойно — просто закрыла глаза и испустила дух. Перепуганная Дунюшка напрочь, казалось, все забыла, но потом в ее ушах зазвучал слабый шелест бабкиного шепота. Девчонка испуганно смотрела по сторонам: уж не вышла ли покойница из могилы, так явственно слышался ее голос. Чуть ума не лишилась девчонка в те дни, но в памяти, к ее удивлению, накрепко засели все наговоры.
Дунюшка впервые свое умение испытала на Викторе, когда тот решил после армии не возвращаться домой, потому что сошелся с другой женщиной: рассердился, что молодка не уберегла первенца, простудила, и мальчонка умер. Прочитала Дунюшка послание мужа и заявила Павле Федоровне: «А хочешь, мам, Витька явится домой через неделю?» Та посмеялась, но согласилась, потому что соскучилась по старшему сыну.