— Пигалица, — изумленно воскликнул Геннадий, — а ты, оказывается, уже не пигалица!
Мужики быстренько разбрелись по отведенным углам. А Шура еще долго сидела, не зажигая света, в кухне и смотрела в открытое окно. Тихо упала ночь на город, потом, почти сразу же на востоке прорезалась голубая полоска — это наступал рассвет, ведь был июнь, и до самой короткой ночи оставалось всего полмесяца. Шура отдыхала. На сердце было тихо. У нее теперь «вся работа сроблена», так говорят на Урале про тех, кто схоронил обоих родителей. И уже в голову текли мысли о своей работе, о том, что Антошка начал подкашливать, что Виталию пора покупать новый костюм, а ей — пальто…
Живой думает о живом.
Шел семьдесят шестой год двадцатого века, и никто не знал, что через десятилетие в стране наступят перемены, которые изменят мировоззрение многих советских людей, что великий Союз республик советских развалится в одночасье благодаря трем подписям на обычном листе бумаги. А спустя десяток лет люди вообще не будут понимать, при каком строе живут, что это за страна, от которой осталось одно лишь название — Россия, а все прочее, чему поклонялись семь десятков лет, во что верили, рассыплется в прах. И все-таки во все времена живой думает о живом.
Глава XIII — Странная женщина
У земли живая память,
Всем за все воздаст сполна:
Так ли жил на этом свете?
Те ли сеял семена?
****
Все забуду. Зло и лихо.
Вьюги и дожди.
Будет очень-очень тихо
У меня в груди.
После смерти матери Александра затосковала. Все ей казалось, что Павла Федоровна ходит по своей комнате, кашляет, просит подойти настойчивым стуком ложки о стакан. Александра переживала, что, вероятно, сделала не все для выздоровления матери. Ее угнетала вина перед ней: вдруг неосторожная злая мысль об уходе от матери на квартиру навлекла на нее беду и смерть. И вот бродит по квартире неприкаянная материнская душа, не дает покоя душе Александры, теребит ее. Женщине стало казаться, что постепенно сходит с ума, и слезы сами собой лились из глаз.
Виталий, видя глаза жены «на мокром месте», хмурился, но понимающе молчал.
Александра в ночные часы, когда ожидала мужа со второй смены, или проводив его в третью, садилась за письменный стол матери, доставала аккуратно завязанные папки и перебирала бумаги: письма, газетные вырезки, выписки из книг. Однажды обнаружила пожелтевший листок, исписанный неровными карандашными буквами без знаков препинания — одно сплошное предложение. «Здрастуй Паня напиши мне письмо чтобы я могла сама прочитат вет мне нечитают пиши большими буквами как мне охота с тобой поговорит вет мне нескем горем поделится нелза если што спросила дак мне так ответат молчи грыжа лежишь так лежи все болею завтраки надо готовит нестану так злятся на меня я живу у зои розе все еше недали другую квартуру ну вот чем ты кормишь жену она што полезное не ест кефир или простокишу стараемся подержат организм а она етово не понимает у меня от васи нет нечево неслуху недуху…» — у Александры защемило сердце. Это письмо бабушка, видимо, написала Павле Федоровне, когда Александра гостила в Альфинске у тетушек. Вспомнился говорок бабушки и ссора с Зоей Егоровной. Бабушка тогда тоже ругала Смирнова, но тут же признавала, что он — умный мужик, хотя и пьяница. И все время сожалела, что нет у них большой квартиры, а то бы переехала к ним в Тавду.
Александра перебирала документы, и перед ней развертывалась та сторона жизни матери, о которой не знал, видимо, никто из них, ее детей: оказывается, Павла Федоровна занялась поисками места гибели Максима Дружникова, человека, которого Александра знала лишь по ее рассказам, но уважала и с гордостью носила его фамилию до самого замужества. В папках были запросы в военкомат, в архив Советской армии, там же были ответы: «Извините, сведений не имеем… Не значится…» Лишь кончик ниточки обозначился в клубке поисков: письмо жены Александра Кожевникова, ушедшего на фронт вместе с Максимом. Ребята-следопыты из села Родня заинтересовались, кто же похоронен в братской могиле в их селе и разыскали документы солдат, умерших в госпитале, среди них обнаружили «медальон смерти» Кожевникова, маленькую капсулу, которой снабжали всех солдат. Из нее и узнали адрес его семьи.
Павла Федоровна ухватилась за этот кончик, написала юным следопытам письмо, но не успела отправить. Она, судя по письму, собиралась поехать туда, где предположительно погиб Максим, хотела поклониться земле, где, вероятно, лежит его прах. Вместе с поисками следов Максима Павла Федоровна писала во все инстанции и о том, что в городе обязательно надо воздвигнуть обелиск всем погибшим на войне тавдинцам. И его воздвигли спустя два года после смерти неугомонной Павлы Дружниковой, но она успела побывать на закладке первого камня на месте будущего обелиска.