И все-таки она не жалела о своем замужестве в первую очередь потому, что у неё росли двое чудесных сыновей. Вкладывала в них свою душу, стараясь, чтобы дети ни в чем не нуждались, а потому и подрабатывала вне рабочего времени. Вот когда ей пригодилась печатная машинка, которую приобрела в Москве во время командировки — уж ее Александра эксплуатировала нещадно, печатая ночами курсовые и дипломные работы студентов, и долго-долго в ночи горело окно, свет которого теперь был родным только для неё и сыновей.
Той зарплаты, что Александра получала, работая в многотиражной газете, не хватало, потому, когда ей предложили вернуться в типографию, где круто менялся способ печати — с высокого на офсетный — то Александра после недолгих раздумий согласилась.
Новая суетная работа в качестве начальника газетного цеха отнимала не только много времени (попробуй-ка уйди из цеха, пока не запущена городская газета — вмиг получишь нагоняй от горкома партии), но и занимала мысли: цех только-только начинал осваивать новый вид печати, новое оборудование, знакомое Александре по учебникам и по преддипломной практике в Минске. И когда что-то у неё не получалось, очень переживала. Однако в новую работу втянулась быстро, дело пошло на лад, и это радовало, но душа тосковала по газетной работе, по ежедневным встречам с новыми людьми, по белым листам бумаги, по пишущей машинке. И не выдержала, взялась вновь за перо, но уже как писатель, и в течение полугода всё, что копилось в душе, все знания, все чувства, легло на её стол рукописью романа-размышления о себе, о своей судьбе, о своем роде, который, может быть, и стал многострадальным, что висело над ним проклятие старой кержачки. А может, и не проклятие в том виновато, а время, в котором они жили?
Но одних воспоминаний, суждений Павлы Фёдоровны и собственных мыслей Александре было мало, хотелось своими глазами увидеть те места, про которые она писала в романе. И давняя мечта показать детям родные места сбылась.
— Мальчишки, скоро едем в отпуск! — заявила однажды с порога Александра, и сыновья радостно загомонили: они часто обсуждали, как поедут на Урал, на родину мамы. Но дети, вдруг оказавшись в незнакомых городах, просто ходили по улицам, Александра же словно оказалась в прошлом — и никакая машина времени не понадобилась.
Путешествие началось с Тюмени. Ранним утром самолет приземлился в аэропорту Панфилово, и такси помчало их в город юности Павлы Ермолаевой.
Тюмень разрослась так, что из одного района в другой надо было добираться часами. Город был запыленный, задымленный выхлопными газами. Все плавилось вокруг — такая стояла жара. Такой ли она была, когда уезжала навсегда из города Павла?
Ребятишкам, утомленным после ночного перелета, пыльный город не понравился, как, впрочем, и Александре. И еще больше они расстроились, когда, приехав к Виктору, обнаружили дом закрытым, а телеграмму о приезде — в почтовом ящике.
Александра тихо запаниковала: сама вытерпела бы всё, даже обратный перелёт, но дети устали, им необходим отдых, хотя к дому Виктора ехали из аэропорта на такси. Александра, выругав себя, что поспешила отпустить машину, решила спрятать чемодан и большущий ящик с фруктами — всё же с юга приехали — во дворе дома и отправиться к одной из племянниц — Тамаре, адрес которой ей был известен.
Дом Александру поразил убогостью: маленький, кривобокий, подслеповатый от немытых окошек, совсем не такой, как у Лиды в Новороссийске, где Александра с детьми бывала не раз. Да и всё Парфёново-нахаловка выглядело бедновато, правда, немало на улице и добротных домов. Брат намеревался построить большой дом, да вечная нехватка денег не позволила того. А тащить материалы со стройки, где работал прорабом, брат не мог, не умел — такими уж Павла Фёдоровна воспитала своих детей: чужой копейки не брали, всегда жили честно. Наверное, поэтому однажды Зоя Егоровна, воспринимавшая жизнь по-иному, и обозвала сестру «белой вороной», что на её лексиконе означало «дура».
Однажды, давным-давно, в смутном далёком детстве, бабушка назвала Шурку, осердясь, упрямой кержачкой. Почему-то ей казалось, что внучка похожа на свекровь-староверку, часто говаривала, что и характер у Шурки такой же своевольный и упрямый, как у Лукерьи. Но, работая над материнским архивом, вспоминая её рассказы, Александра подумала: если правда, что существует бессмертие души, то, может, и не в ней, Александре, живет душа старой кержачки, а в тетушке Зое, потому что так была непонятна её ненависть к сестре Павле.