Александра в тот год едва-едва вступила в свое сорокалетие, и её сознание и мировосприятие изменились. Если она раньше не верила, что проклятие прабабки-староверки действует, то сейчас была уверена в том полностью, причём проклятие наиболее тяжким грузом падало на плечи одного из представителей очередного поколения. Первым пал сам Фёдор, потом проклятие придавило его дочь Павлу — больше у них с Ефимовной детей не было, а из внуков тяжелее всех досталась жизнь Геннадию, и кого печать проклятия отметит из его правнуков? Через шесть лет выяснилось — кого. Старшего сына Виктора, Сашу Копаева. Он первым из своего поколения проторил дорожку в жилище смерти. Александра, узнав о смерти племянника, подумала: «Если душа и впрямь бессмертна, может, удастся душам умерших потомков Фёдора Агалакова смягчить душу староверки Лукерьи?»
Александра, не желая зла своим племянникам, всё же не хотела, чтобы основная тяжесть проклятия легла на одного из её сыновей, и у гроба Геннадия дала себе слово, что сделает всё, чтобы смягчить это проклятие, чтобы дети её не маялись так, как она и Павла Фёдоровна, и первым делом решила исполнить данное давным-давно самой себе и Богу слово — пройти обряд крещения, крестить детей.
Упали первые комья земли на крышку гроба Геннадия, и Александра, мысленно простившись с ним, подумала, что, видимо, главное зло проклятия их рода — в разъединении, в распрях, что даже ложатся в землю её родные не рядом. И будет покоиться их прах в разных краях от теплого Черного моря до холодного Баренцова, где живет сейчас Толик Насекин. И дала новую клятву: уж если не удаётся ей объединить своё поколение, то сделать должна так, чтобы сыновья всегда были близки душевно, всегда помогали друг другу, только именно так можно ослабить проклятие — сопротивлением ему.
В Кольцово Александру провожал Толик Насекин.
— Щурёнок, что же ты так долго не давала о себе знать? — спросил брат, назвав Александру детским прозвищем. Но мальчишки-дружки на Белом Яру за худобу её прозвали Щургайкой. — Видишь, ты, оказывается, в городе своем — известный человек, а я, например, и не знал.
— Да разве я в том виновата? — пожала плечами Александра. — Это тётушки меня знать не хотят, а я не навязываюсь, — и рассказала о сути их давней размолвки.
Толя слушал внимательно, покачивал иногда головой, дескать, ну и ну, наконец, признался:
— А ты знаешь, я потому из Магадана и не возвращаюсь сюда, что тут сплошные распри да склоки между матерью и Зоей. Не пойму, чего им надо? Все жалуются друг на друга. А ты не пропадай, иногда давай знать о себе. Пусть они ссорятся, а мы не должны так поступать.
И принялся рассказывать о Магадане, о красоте края, где он жил уже почти двадцать лет.
— Слушай, — воскликнул вдруг, прервав рассказ, — ты обязательно должна побывать у нас, знаешь, как это пригодится тебе, как журналисту! Приезжай!
Александра грустно улыбнулась: желания её шли вразрез с возможностями разведённой женщины, которая в стране была никем. Одинокие матери имели льготы, пособие от государства, а разведёнки могли надеяться только на себя, поскольку имели неосторожность родить детей в законном браке: государство считало, что в их воспитании должен принимать участие, хотя бы материально, и отец, да вот отцы, как правило, так не считали. И Виталий Изгомов не стал исключением, устроившись на малооплачиваемую работу, лишь бы алименты платить поменьше, хотя имел несколько высококлассных специальностей, и при желании мог хорошо зарабатывать. Потому, прощаясь с Анатолием, Александра подумала, что уже никогда его не увидит: больше нет необходимости приезжать в Альфинск, а приглашать в гости никто не будет. И она оказалась права: о смерти дяди Александра Насекина ей сообщили спустя год, не узнала она вовремя и то, что Володя Насекин, двоюродный брат, стал дедушкой не понарошку: у него родился внук. А о том, что Толик все же выбрался из Магадана и поселился неподалеку от Москвы, Александре сообщила Лида.
Горе, горе, горе…
Над страной, казалось, повисло чёрное зловещее облако, накрыло будто куполом… А заветный коммунизм, к которому, как обещал Никита Хрущев в начале шестидесятых, советские люди должны были бодрым шагом прийти через двадцать лет, так и не наступил. В Кремле-то коммунизм и так был. Там жили на всём готовом не только правители, но и свита — так можно было назвать центральный комитет партии коммунистов и политбюро.