Сначала у народа был шок: «Что это такое, какой-такой переворот, и что такое — государственный чрезвычайный комитет?» А потом возник гнев, в основном, у москвичей, которые и так жили лучше других в стране (все близлежащие области ездили в Москву за товарами: снабжение там было первоклассное), а хотели жить намного лучше, как обещал им тот, прежде гонимый. И встали грудью на его защиту, наверное, не столько из чувства необходимости защитить слабого (таким его, гонимого, считали), сколько не дать разрушить образовавшиеся структуры, позволяющие москвичам жить по-прежнему намного лучше, чем все россияне.
Вероятно, в большинстве своём россияне даже и не поняли, что произошло, почему тысячи москвичей вдруг начали защищать Ельцина, зачем люди бегали по коридорам правительственного здания, бряцая оружием. Что же, давно известно, что революции свершаются в столицах. А большинство советских людей, отученных многолетней спокойной и вполне обеспеченной жизнью чем-то возмущаться, в августе просто наблюдало за ходом событий, не предполагая, что из этого выйдет. А вышло то, что на некоторое время было запрещено функционирование коммунистической партии. Михаил Горбачёв, вызволенный из «плена» в Форосе, на «победном» съезде советов только и успел пролепетать:
— Борис Николаевич, погодите, погодите, надо всё обсудить… — он явно чувствовал себя не в своей тарелке, обычное красноречие изменило ему, и ничего не оставалось делать, лишь, опустив голову, смотреть, как Ельцин размашисто подписал Указ об ограничении действий коммунистов, и тем словно выпустил джиннов из бутылок — различные партии, объединения, движения…
«Гекачепистов», затеявших «переворот», объявили предателями, засадили в следственную тюрьму, прозванную Матросской тишиной. Правда, через некоторое время их всё-таки реабилитировали, отпустили с миром, о чём в народе сказали: «Ворон ворону глаз не выклюет».
Но через некоторое время в Матросской тишине оказались и члены последнего Верховного Совета, которые сначала приветствовали все начинания президента Ельцина, но когда он стал явно превышать свою власть, Верховный Совет решил ограничить полномочия президента. Верховный Совет, следуя революционным правилам в первую очередь занимать почту, телеграф, захватил телевизионный комплекс Останкино. Разгневанный президент вызвал на помощь войска, и по Останкино открыла огонь артиллерия. Принципы — хорошо, но жизнь — лучше, поэтому члены Верховного Совета не стали сопротивляться до «последнего патрона», сдались на милость сильного. Отсидев некоторое время в Матроской тишине, а потом выйдя на свободу, многие из них были избраны в Государственную думу — так высокопарно назвали новый верховный орган власти в России, отдавая дань Четвертой государственной думе, в свое время разогнанной большевиками, и даже некоторые из тех, кто рьяно стремился в дореволюционное прошлое страны, назвал её Пятой.
Но какая разница — пятая, десятая Дума? Как в последнем Верховном Совете СССР, именуемым почему-то Первым, в Пятой Думе оказались «избранники» народные, более пекущиеся о собственной выгоде и льготах, нежели о нуждах своих избирателей. В стране стали значимыми власть имущие и «новые русские», разбогатевшие, незнамо как, молодцы. А народ?.. Его считали быдлом при царизме, стали считать со временем при социализме, и уж тем более так стали относиться к народу во времена реформ, начатых Ельциным с подачи его правительственной команды. Советники Ельцина время от времени уходили в отставку, возвращались вновь, уходили опять. Но все время кружились, далеко не улетая, как воронье, возле созданной для себя кормушки, названной громко и значительно — экономические реформы, которые совсем ничего не давали основной народной массе, зато позволяли бессовестным людям быстро выбиться в богатенькие, а, значит, добраться до власти. Впрочем, ещё Салтыков-Щедрин сказал: «Есть легионы сорванцов, у которых на языке „государство“, а в мыслях — пирог с казенной начинкой», — о чиновничьем бюрократизме в России, во что превратилась демократия, лучше и не скажешь!