Александра окинула взглядом приветливые лица и сразу увидела мать, удобно сидевшую в легком камышовом шезлонге, и кинулась к ней:
— Мамочка, родная, как ты? Легче тебе стало? — мать полгода лежала парализованной. Не могла принимать пищу и разговаривать. — Мамочка, прости, что не стояла рядом с тобой в смертный час! — не дождавшись ответа от матери, Александра опустилась перед ней на колени. — Мне было очень страшно!
Павла Федоровна погладила ее по голове почти невесомой, прохладной рукой:
— Я знаю, милая. И правильно сделала: нельзя умирающего человека тревожить — ему тогда труднее умирать. Душа цепляется за тело, и ей тяжело, хочется поскорее вырваться из ненужной оболочки, а не может. И я не виню тебя, ведь ты и сама всю жизнь винишь себя, а это намного труднее, чем попросить прощения и забыть о своей вине… Вот ты сейчас Ремарка перечитываешь, — Александра кивнула, соглашаясь и вместе с тем удивляясь, откуда мама это узнала, ведь ее не было рядом. — Так вот, он в своей книге написал очень верные слова: «Совесть обычно мучит тех, кто не виноват». Да и само название книги, как мудрая цитата — «Время жить и время умирать». Так что совестливым всегда труднее жить.
Александра опять кивнула: да, труднее… До сих пор корит себя, что, вероятно, не все сделала, чтобы продлить жизнь матери, хотя знала — покинет мама мир живых все равно; корит, что не все сделала, как положено по обряду погребения, но это произошло просто от незнания. Эта вина однажды привела ее в храм, чтобы поставить свечу за упокой души своей матери и Смирнова. С тех пор она в каждом городе стремилась побывать в церкви. Но лишь в двух чувствовала себя как дома, легко и свободно, откуда никуда не хотелось уходить — в Иверской часовне возле Кремля и в храме Донского монастыря. Дорога к Богу у каждого своя.
— Я помню, ты сказала, что будешь сниться мне перед неприятностью, а не снишься. Почему? У меня их — полно.
— Ну, это еще не страшно, — улыбнулась мать. Улыбка была удивительно красивая и молодая. И сама она тоже была молодая, точь-в-точь, как на одной из старых фотографий — черные косы лежали короной на голове, только одета в белые просторные одежды, словно дева Мария. За спиной шезлонга стояли двое, и Александра узнала в одном Смирнова, тоже черноволосого, молодого. Он выгнул дугой правую бровь, и взгляд его сверкал по-орлиному остро и задиристо. А второй… Максим Дружников, точная копия старой-престарой фотографии, которую когда-то Павла Федоровна увеличила и вставила в рамочку. Впрочем, иным Александра родоначальника рода Дружниковых и не представляла. Вот и сейчас он стоял строгий, прямой, слегка насупленный, в солдатской шинели, перепоясанной ремнем. «Интересно, с кем сейчас мама? — подумалось Александре. — С Максимом или батей?» — так она звала часто Смирнова.
— Доченька, браки свершаются на небесах, — сказала Павла Федоровна, и Александра так и не поняла, с кем же заключила мама небесный брак.
— Мам, так почему же ты сейчас мне не снишься? — повторила Александра. — Не снилась даже тогда, когда я разошлась с Виталием.
Павла Федоровна вновь улыбнулась и ответила:
— Это не было бедой. С одной стороны — да, беда, но с ним ты не добилась бы того, чего достигла потом. И я знала, что ты справишься с этой невзгодой. Прости его, да и все, пусть живет, как ему можется. Еще Мохандес Ганди сказал, что «умение прощать — свойство сильных. Слабые никогда не прощают». А ты у меня сильная, — Павла Федоровна сказала это с тихой гордостью, ласково глядя на младшую дочь.
— Да я уж давно простила. Ты же знаешь, я не умею долго злиться — от этого душа выгорает, свет становится черным.
— Правильно понимаешь. Это, действительно, так.
— Кстати, почему ты сказала, что все мои недоброжелатели будут наказаны через два года? — это, как ни странно, сбывалось. Бывает иногда, что человек не может находиться рядом с другим: словно задыхается при нем, тоска наваливается, из рук все валится, а тот словно чувствует это и давит, давит, загоняет жертву в угол… Но благосклонная судьба Александру с такими людьми всегда разводила по сторонам. И всегда… через два года.
— Потому что ты любишь все время гадать чёт-нечет, — Александра удивилась: и впрямь она с детства загадывала о чем либо на числа. Идет мимо состав с лесом — считает, и радуется, что вагонов четное число. Сложит-перемножит автомобильный номер, получится «чёт» — опять радуется. Но никому она об этой своей странной привычке не рассказывала, даже матери. А она вот знает…
— А что наказаны, — продолжала мать говорить, — так потому, что никому не позволено влиять на человеческую судьбу, кроме Бога. Каждому предстоит преодолеть свой путь, и счастлив тот, кто его угадает. Перед каждым человеком всегда два пути, и он должен выбрать тот, какой ему совесть подскажет. Ты никогда не думала, что ты всю жизнь стоишь, словно на перепутье? Даже тогда, когда спорила со мной и отцом, какую выбрать квартиру — на первом или третьем этаже, это уже был выбор. Мы настояли на первом, и путь твой пошел по правильному пути. А если бы ты переспорила нас, и мы жили бы на третьем этаже, наверное, мне, когда ты вышла замуж, было бы легче: курила бы на балконе, а не стояла ночами у форточки, боясь вас потревожить. Но это все же было отклонение от твоей дороги — небольшое, но отклонение.