Оцепенение прошло, Александра очнулась и увидела, как Максим Егорович Дружников смотрит на нее весело, по-доброму, словно говоря: «Ну, как? Все стало понятно?» Александра хотела спросить, можно ли найти место, где он лежит, чтобы посетить его затерянную могилу, как хотела этого Павла Федоровна, но не успела — кто-то положил ей руку на плечо и тихо произнес:
— Здравствуйте, Александра Павловна…
Она обернулась и увидела перед собой Стаса Нетина. Он был грустный, в глазах таилась невыразимая печаль, лицо его — землистого, непривычного цвета: Александра помнила его совсем другим. Его обращение к ней по имени-отчеству не смутило — ведь и в самом деле он остался вечно молодым, а ее года бегут вперед.
— Стас? Ты? Как ты меня нашел?
Нетин протянул к Александре руки и сказал жалобно:
— Мне холодно, очень холодно, обнимите меня, пожалуйста…
Александра обняла Стаса, и ее пронзил тот же незабываемый холод мертвых ног отца. Она отпрянула, но Стас крепко прижал ее к груди, и женщине стало жутко, показалось, что жизнь, ее тепло уходят к Нетину. А он шептал:
— Мне холодно, мне холодно…
— Эй, утоплый, отстань от сестренки! — закричал Геннадий и, подскочив к Стасу, рванул его за плечи, а братья Изгомовы загородили Александру от протянутых рук Нетина. — Хочешь поговорить — говори, а не лапай!
Стас, опустив голову на грудь, побрел прочь. А брат повел сестру к костру, заботливо усадил на маленькую скамеечку, укутал, невесть откуда взявшимся, пледом. Александра дрожала от страха, но жуткий холод все-таки постепенно отступал, освобождал ее.
— Ну, ты, Пигалица, балда! — попенял ей брат. — Вздумала с утопленником обниматься! Да и с нами не очень-то обнимайся, видел, как на Тольке висла. У тебя одна энергетика, у нас — другая. Поняла? А этот, утоплый, хотел от тебя подзарядиться. А еще сопли тут, понимаешь, распускал, плакался, что любит тебя! Вот тебе и любовь!
— А почему он такой холодный, вы вот не такие.
— Душа, конечно, может где угодно обитать, но прах человеческий должен иметь свое место. Это, понимаешь, вроде дома… Вот ты ездишь повсюду, а Тавду все равно считаешь домом, хоть никогда не вернешься туда жить…
— А почему не вернусь? — запальчиво воскликнула Александра. — Захочу, и вернусь! Может, дом куплю!
Геннадий захохотал раскатисто. Просмеявшись, ответил:
— Не мели ерунды. Никуда ты от своих пацанов не уедешь, ты же не Валерьяновна.
— Устала я, — пожаловалась Александра, — хочется уж и одной пожить…
Брат словно не слышал, продолжал просвещать:
— Так вот, у Стаса нет такого места. Тело его не нашли, и не найдут — забило течением под корягу, вот ему и холодно. В гробу-то темно-тесно, да все равно для тела — дом.
— Хорошо здесь у вас… Может, остаться? — опять сказала Александра.
Геннадий строго сдвинул брови:
— Не твой черед!
У Александры в голове завихрились мысли: «Пашка, он же в армии! А в Чечне война…» — и закричала:
— Кто?
— Не ты, — сурово ответил Геннадий.
— Кто?!! — Александра вцепилась в брата, затрясла его. — Кто, говори, кто?! — но брат вдруг исчез, лишь туманная струйка скользнула мимо нее, и другие, кого только что видела, исчезли, истаяли. Только поле огромное, мрачное, и она — в центре того поля. Над головой заклубились грозовые тучи, хлынул дождь, и она, глядя на свои скрюченные руки, которыми только что держала лацканы пиджака брата, закричала, подняв лицо к тучам: «Кто???» И проснулась.
— Мама, мама, что с тобой? — Антон склонился над Александрой, его лицо было тревожным. — Ты так кричала…
— Извини, Антоша, что перепугала тебя. Сон дурацкий приснился.
Антон вышел из комнаты Александры, а она до утра ворочалась на постели, пытаясь вспомнить сон, зная, что там было что-то важное для нее, но так и не вспомнила. В тот же день она позвонила Лиде, чтобы договориться о поездке в Тавду.
…Александра сидела в прекрасной, хорошо обставленной комнате. А за стеной — другая квартира, где грязно, замусорено. И там живет старуха неопрятного и злобного вида. Александре нужно выйти на улицу, но идти надо именно через чужие комнаты. Страшно, но надо идти, потому что её на улице ждут дети. Она просто обязана спасти их от неведомой беды, какой, она не знала, но чувствовала эту беду. И тогда Александра, собрав всё мужество, шагнула вперед. Старуха приподнялась на локтях. Её синие глаза, казалось, заглядывали в самую душу женщины, губы искривились в жуткой усмешке, а тело приподнималось над кроватью, пока не встало вертикально. И тогда она сделал шаг наперерез Александре. Той бы убежать, но вдруг ненависть накрыла ее, окутала, словно черное, грозовое облако: она узнала свою прабабушку — именно такой она её и представляла — сухой, прямой, с худым лицом, на котором сверкали ярко-синие глаза.