Первый день она сидела в библиотеке до закрытия, смотрела каталоги, подшивки старых газет, делала выписки из книг. По карте города и области определяла, где жили Ермолаевы, и перед глазами вставали картины тех далеких дней, она представляла, каким внешне выглядел Егор Корнилыч и его враг Курчаткин, какими была бабушка, Павлушка, Василёк и Заря с Розой… Потом решила погулять по городу.
Все повторялось, как когда-то в Костроме.
Вернулась к Виктору поздно и сразу поняла: Лида очень расстроена, да и понятно, чем. Вернее, кем. Виктор был пьян уж если не «в усмерть», то «в дым» — точно. Бродил по квартире, разговаривал сам с собой, с кем-то спорил и страшно скрипел зубами. Лида зашептала: «Чуть не уехала к Тамаре, да ведь ты ничего тут не знаешь, вот и осталась… Опять ночь не спать, не молодая же я без отдыха… Да курит без конца, как бы дом не поджег».
Александра ответила:
— Спи спокойно, я с ним посижу, лягу, как он уснет.
Виктор поглядел сурово:
— Явилась? Где была? Я уж хотел идти тебя искать, да Лидка не пустила.
Сестра кивком подтвердила его слова.
Александра обняла брата, ощутив руками острые лопатки, засмеялась:
— Спасибо, братик, но я ведь уже не маленькая, дорогу помню. Пойдем лучше на кухню, посидим, поговорим, а Лида пусть отдыхает.
Виктор позволил увести себя на кухню, которая хоть и прибранная Лидой, все равно выглядела неуютно: уже год, как умерла Дуся, и Виктор хозяйничал сам, как умел. Он даже «огород» развел на балконе — посадил пару помидор да одна плеть огурца вилась с правой стороны перил, в деревянном ящике рос лук. Брат с гордостью показал свой «огород» ещё утром, даже сводил на зады двора, где росла смородина и береза. Рассказывал, как ухаживал: рыхлил, поливал и «сад» и «огород» на балконе.
— Вить, ты чего это наклюкался, с какой радости?
— С какой, какой… С той, что вы приехали, мои сестрёночки милые, — и… заплакал горько, навзрыд.
Александра растерялась: она впервые увидела брата плачущим. Даже после похорон матери он пытался горланить песни — это получалось у него очень громко, но мотив любой песни был непонятен. Ох, как Александра тогда на него сердилась! А когда умер Гена, уже сама пела песни. Старшие — Роза, Зоя, Лида — ушли с поминок. А младшие, третье поколение, остались. И Александра с ними. Толик Насекин подал старенькую гитару Гены Александре и попросил спеть его любимые песни. И сказал: «Гена всех нас собрал вместе. Он любил петь, вот и потешим его душу песнями, так что, Щурёнок, запевай», — назвал он младшую двоюродную сестру детским прозвищем.
Виктор и Александра сидели на кухне, папиросный дым клубился под потолком — точь-в-точь как в квартире на Лесопильщиков в Тавде, Александра закашлялась и попросила Виктора курить меньше — он так разволновался, что прикуривал папиросы (сигареты не признавал) одна от другой, и пил водку стопку за стопкой. Он тряс головой, скрипел зубами, сверкал глазами, иной раз хватал сестру за руки железной хваткой, сжимая их до боли, и Александра с трудом освобождала руки. Разговор шел уже не первый час, время скатилось заполночь, а они все кричали друг на друга. Виктор матерился, Александра тоже была на грани срыва, но все же сдерживалась, не посылала брата подальше:
— Как ты смела сжечь мамкин архив? — ярился Виктор.
— Никто его не сжигал, кто тебе наплел? — не менее яро кричала сестра: она поняла — на брата сейчас надо наступать напористо, «резать» все его обвинения своими ответами, а главное — заставить его задуматься над тем, о чем он кричал. — И какое дело тебе до архива, он тебе на кой… нужен? — выдала, не удержалась. Виктор вытаращил глаза, изумленно смотрел на сестру, мол, ну и ну…
Александра поняла, что тактику выбрала верную, и пошла напролом, показывая, что «выходит» из себя, и под горячую руку может и «ломануть» брата по голове:
— Зачем тебе архив? В мусорку бросить, ты письмо из трех слов пишешь мне раз в год, а я журналист, подумай сам, как я могу уничтожить архив, который мне может пригодиться в работе, а?
Виктор долго курил, молчал, потом признался:
— Точно, тебе он нужнее. А ты, правда, не сжигала? — жалобно спросил и вновь закурил. И задумался.
— Конечно, сжигала, но лишь то, что нельзя было во дворе оставить — матрац, ерунду всякую. Ой, ну перестань дымить, Вить! — «сбавила обороты» Александра. Тот кивнул, затушил папиросу, и ударился в воспоминания о военном детстве, о том, как ходили с матерью по лесным дорогам из села село.