— Да, мне мой платочек однажды очень помог… — повторила Александра, и её плечи непроизвольно передернулись от жутких воспоминаний.
Виктор и Александра долго не спали в ту ночь. Говорили то спокойно, то срывались на крик. Они не знали, что Лида не спит тоже, чутко прислушивается к разговору, всякий раз готовая встать на помощь сестре — она лучше знала взрывной характер старшего брата, его тяжелую руку. Но ярость обуяла обоих лишь один раз, когда Виктор обозвал мать непотребным словом, обвинив её в блуде, после чего родился Толик.
— Ах, ты… — тут Александра уже не могла сдержать ярости. — Она ради вас легла под чужого мужика за мешок картошки, а ты… ты… Это мне надо на неё обижаться, ради меня она ничем не жертвовала, а ты… — она вскочила и потрясла кулаками перед носом брата так гневно, что тот отшатнулся, казалось, даже взгляд протрезвел.
— Ну, я знаю про это… — пробормотал Виктор.
— Знаешь? Так чего ты… — и она выдала замысловатый мат.
Брат так был ошарашен, что несколько минут молча взирал на Александру, и та замолчала, потому в кухне зависла звонкая тишина, нарушаемая лишь обостренными ночными звуками за окном — где-то проехала машина, свистнул тепловоз…
Александра немного «остыла» за время тишины и негромко попросила брата:
— Витя, никогда при мне не говори плохо о маме, как бы вы все к ней не относились, она — мать, и этим все сказано. И про батю плохо не говори. Он, конечно, пил, но ведь и ты, похоже, «не просыхаешь», и обижайся-не обижайся, но батя во многом был лучше многих из нашей родни, умнее, а уж образование высшее только у него было.
— Ну и у тебя есть! — гордо поправил ее брат, словно и сам закончил институт.
— Да, конечно, я вторая в этом плане, но из его поколения больше ни у кого не было.
— Дед, конечно, башковитый был, это так, — признал, наконец, Виктор. У него уже прошел боевой запал, потому говорил спокойно. — А вообще ты права, я и сам не пойму, чего Зойка с Розкой вязались к мамке и деду, он же, и правда, помог мамке тебя выучить, ведь у неё пенсия была маленькая. Есенина, помню, здорово читал. Ты не обижайся, что я тебе тут всякого наговорил, обиделся на тебя из-за той курвы, что сказала про мамкин архив. А ты, правда, не сожгла? — и крепко схватил Александру за руки.
— Вить, больно же, мои руки — не кирпичи…
— Ну, прости, я привык кирпич так брать, иначе же выскользнет. Правда, не сожгла?
— Не сожгла, — Александра глянула на часы — время подступало к четырем часа утра, за окном уже рассвело. Она обняла брата, положив руки на его худые угловатые плечи, и сердце пронзила жалость: из высокого широкоплечего здоровяка брат превратился в маленького и щуплого старичка, ростом не выше ее. — Пойдем-ка спать, Витя.
— Нет, я еще посижу, а ты, Пигалица, иди, — назвал её, как обычно звал Гена младшую сестренку.
— Ладно, сиди, только не пей больше, Витя, ты и так себя почти загубил, — попросила Александра брата. — Зачем тебе это надо? Ты посмотри, сколько всего на свете есть, чего ты еще не видел! Раскрой глаза, вон — солнце встает, красиво ведь, а у тебя солнце — бутылка. Посмотри, небо голубое, а у тебя один цвет — портвейн в стакане. Ты же умный, я же помню, как вы с батей разговаривали, он же уважительно с тобой всегда говорил, а ты загубил себя… Ты мог, наверное, уже своим стройуправлением командовать, а ты — кто? Не пей, Витя.
Брат слушал, кивал, соглашаясь, и вдруг засмеялся, точно так, как однажды и Гена, сказал удивленно:
— Пигалица, а ты, оказывается, совсем не пигалица!
Александра тоже рассмеялась. Вновь обнялись, и она тихо вошла в комнату, легла рядом с Лидой, которая спокойно сопела во сне, и тотчас уснула.
И Лида, которая не раз хотела вскочить и броситься мирить Александру с Виктором — уж очень свирепо ругались — но что-то останавливало: чувствовала, что ее вмешательство будет лишним, тоже спокойно заснула. А до того лежала, слушала их спор, когда в кухне начинали кричать, удивляясь, как выдерживает этот спор младшая сестра, и как, может быть, неожиданно для себя, принимает ее аргументы, старший брат.
Чувство уважения к младшей сестре впервые неожиданно затеплилось в сердце Лиды: гляди-ка, а ведь и впрямь, Шура — молодец. Не побоялась её, Лиду, отругать, когда она после двадцатилетней разлуки приехала «прощаться» — бездарь-врач напророчил Лиде страшную болезнь. Александра выслушала ее и не запричитала, как бы сделала это Роза, а расхохоталась. Лида сначала обиделась на шалопутную и бессердечную младшую сестру: приехала к ней больная и немощная перед смертью, а она ржет, как кобыла. Даже засобиралась обратно в Новороссийск, но потом остыла: права ведь Шурка, нечего раньше времени себя хоронить. Потому и отважилась на такое дальнее путешествие из Новороссийска в Тюмень, и чувствует себя прекрасно. Нет, зря Зоя Александру дурой называет. Младшая сестра умная и порядочная выросла, а порядочность у Дружниковых означает: честность, правдивость, незлобливость, правда, упрямы все, но это лишь в том случае, если уверены в своей правоте.