— Душе твоей больно, тяжело, но она вновь и вновь взлетает, как раненая птица ввысь. А сон, наверное, потому такой приснился, что твоя душа стремится вырваться из тенет лжи, зла, жестокости. Она беззащитна, твоя душа, как босой человек на мокрой дороге, но она могуча, потому что ты летала во сне. Хороший сон.
Александра дочистила грибы и, вздохнув, сказала:
— Как же славно здесь у вас, как все по-доброму, по-справедливости… Ты прав, Гена, я устала жить среди корыстных людей, среди злобы… Хороших людей немало, их больше, чем плохих, в этом я — счастливый человек, но от кого завишу, чаще всего… сволочи. Мне бы к вам сюда, душа бы моя отдохнула.
— Не твой черед, — строго ответил брат.
— А чей?! — резко спросила Александра, но Геннадий грустно покачал головой, мол, не скажу.
— Одно могу сказать, что не твой. Ты еще нужна на земле.
— То есть… — не поняла Александра брата.
— То есть, каждого человека Бог забирает к себе, если его земная миссия завершена.
— Скажешь тоже… А всякие пропойцы, убийцы, матери, бросившие детей — они-то, зачем живыми нужны? Или пословица — «Богу не надо, и чёрт не берет!» — справедлива, и здесь, у вас, отбросы человеческие тоже не нужны?
— А ты никогда не задумывалась, что именно в их настоящей жизни искупление грехов прошлых поколений? Нам ведь тоже досталось крепко за грех прабабушки.
— Ну, тогда маме надо было жить да жить до ста лет, чтобы искупить грех бабушки Лукерьи, а она умерла, зато тётушки живут и здравствуют, тёте Зое уже восемьдесят. Им-то за что дана такая долгая жизнь, за какие добрые дела?
— А ты прости их, ведь за добро судьба одаривает добром, а зло возвращается обратно. Зоя и так, думаю, несчастлива, хоть и в почете в своем городе, но несчастлива, потому что сын у нее — шваль настоящая. Кстати, знаешь, откуда это слово пошло?
Александра отрицательно качнула головой.
— А ты, как журналист, должна это знать, — назидательно поднял вверх указательный палец Геннадий. — Такая фамилия — Шваль — была у предателя портного, который открыл ворота Нижнего Новгорода шведам, когда те пришли завоевывать русскую землю.
— Да, ты прав: Шваль и в самом деле — шваль. И живут наши тётушки — просто небо коптят, никакой от них пользы, только под себя гребут да между собой цапаются. Тут уж наша прабабушка в точку попала — разъединение полное.
Ну вот, сам же говоришь, что они просто небо коптят, а они живут, а вот мамы нет…
— А ты сама спроси у нее, счастлива ли она, что теперь она не у вас, а здесь. А ты молодец, пытаешься как-то всех объединить, с Лидой помирилась, вместе с ней ездила на наши могилы.
— Ты-то откуда знаешь, тебя там не было.
— Я же говорил тебе, что в таких случаях каждый из нас бывает «на месте», разве не помнишь? — лукаво усмехнулся Геннадий.
— Ген, да когда ты мне говорил, если я вас первый раз вижу, тут, знаешь, одного раза хватит со страху самой не умереть: видеть тех, кого давно уж на белом свете нет. Слава Богу, что это во сне… Ведь это сон, правда, Гена? Но какой реальный… И страшно бывает порой по-настоящему.
Брат улыбнулся:
— Ну, ничего, ты у нас храбрая, ничего не боишься.
— Боюсь умирать в мучениях, чтобы никто из-за меня не страдал: раз, и все. А больше ничего, потому что от судьбы не уйдёшь, правда ведь? И если что-то случается, то, видимо, так и надо, только хочется, чтобы плохого случалось меньше, чем есть на самом деле. И так хочется оказаться там, где нет подлости и зла… Здесь, мне кажется, так и есть.
— Не твой черед! — нахмурился Геннадий.
— А чей черёд?! Знаешь, так скажи.
Но Геннадий ничего не ответил, только покачал отрицательно головой и растаял в зеленой весенней дымке, и Александра оказалась одна на поляне, усыпанной белыми крупными ландышами. Она не понимала, как оказалась на этой поляне, но стало светло и ясно на душе…
А черёд вышел Антонине Маренковой, с которой Александру связывали странные неприязненно-уважительные отношения.
Антонина Маренкова была экономическим директором завода, где работала Александра, известным человеком в городе. Характер имела властный и не терпела несогласия со своим мнением, но Александра всё же несколько раз противоречила ей. И, как ни странно, Маренкова соглашалась с Изгомовой. Вероятно, именно поэтому она обращалась к ней по имени-отчеству, а всех прочих называла по имени. Александра, в свою очередь, тоже с уважением относилась к Маренковой, но не хотела бы оказаться в числе её друзей по одной единственной причине, высказанной ещё Александром Грибоедовым: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Эта крылатая фраза из его знаменитой пьесы «Горе от ума» стала опять актуальной в России в конце двадцатого века.