— Ктой там?.. — спросила все же для порядку, хотя сердцем чуяла: там её муж.
— Да я это, Валентинушка, я!
Валентина скинула щеколду, Егор нетерпеливо шагнул через порог и крепко обхватил жену руками, прижал к колючей шинели.
— Валентинушка, голубушка моя, женушка родимая, — шептал, целуя жену в мокрые от слез глаза. — Опять плачешь… А чего плачешь? Ведь я вернулся живой и не раненый даже.
— Живой, сейчас живой, — всхлипнула Валентина. — Жду тебя и всегда боюсь, а вдруг тебя привезут, а не сам приедешь. Уходи ты с этой проклятущей милицейской должности! Боюсь я за тебя!
Егор отстранил жену от себя:
— Опять ты за своё. Сколько раз говорено, что я — коммунист, куда меня пошлёт партия, туда и пойду. А сейчас я партии в милиции нужен.
— Да извелась ведь я совсем, — запричитала Валентина. — Изболелась за тебя. Ты неделями пропадашь где-то, ездишь, а вдруг по бабам шляшся, почем я знаю, — не выдержала и высказала Валентина свое тайное подозрение.
— Тю, сдурела баба! — расхохотался Егор, разжигая фитилек. Он снял тяжелую сырую шинель, фуражку, стянул сапоги и в одних носках пошел к умывальнику. — Чем ерунду молоть, лучше воды в рукомойник долей, мать.
Он долго плескался, фыркал. Умывшись, насухо вытерся холщовым полотенцем, и не успела Валентина отойти прочь, сграбастал её в охапку, прижал к своему большому напряженному телу.
— Разбудишь ребятишек, отпусти, — прошептала Валентина, слабея в сильных родных руках.
Но Егор понёс жену на руках к топчану, стоявшему возле печи. Он ласкал её, шептал слова ласковые, какие придумал по дороге домой.
— Егорушка, — Валентина лежала на его плече, уютно устроившись под его рукой, — а я, кажись, опять чижёлая.
Егор слушал сквозь дрему: двое суток не спал, и сейчас после давно желанной близости с женой ему хотелось только провалиться в сон и ни о чем не думать. А жена рассуждала:
— Васенька еще маленький, да и Павлушка невелика. Трудно нам будет, родненький. Как быть, Егорушка, может, пойти к баушке Нюре, что Васеньку принимала? Она поможет, срок-от небольшой…
Ермолаев сразу проснулся, даже привстал на локте, глядя свирепо на жену:
— Да ты в своем ли уме, Валентина, о чем это болтаешь? — она сразу затихла: если Егор назвал её так, значит, рассердился не на шутку. — Чтоб своё дитё губить у какой-то глупой старухи? Вздумай только! Я те тогда… — остыв, добавил укоризненно: — А ещё в церкву бегаешь, да ведь это грех — дитя своё губить!
— Дак, Егорушка, — попыталась оправдаться Валентина, — Васятке годик всего сравнялся, куды мы с другим малым денемся? Голодно…
— Ничего, мать, продержимся, — Егор ласково погладил жену по животу. — Не горюй, не одним нам голодно живется.
Глава IV — Ехали солдаты…
«Ехали солдаты
со службы домой,
на плечах погоны,
на грудях кресты…»
Трудным был двадцатый год. Очень трудным. После разорительной гражданской войны молодая республика Советов поднималась на ноги, словно оглушенный дубиной человек — с трудом, шатаясь, всю волю собрав в кулак, чтобы устоять.
Голод гулял по стране, косил людей. Народ требовалось накормить, и решение проблемы виделось в продразвёрстке — изъятии излишков продовольствия у тех, кто эти излишки имел.
Сибиряки — народ крепкий, обстоятельный, привыкший к трудностям. Эти самые трудности и выработали знаменитый сибирский характер — самостоятельность, чувство собственного достоинства, доброта, честность, непримиримость к насилию, жизненный оптимизм у сибиряков в крови. И в сочетании с широкой, непонятной всему миру, русской душой, этот характер — явление уникальное.
Всякий трудолюбивый человек в Сибири мог достичь необходимого благосостояния, и обычный сибирский крестьянин-середняк в центре России мог прослыть кулаком, а таких в Сибири оказалось немало. Бедными были только ленивые да невезучие — в любом деле необходимо и простое везение: чтобы град посевы стороной миновал, чтобы корова благополучно отелилась, конь-кормилец не пал, да чтобы парни в семье рождались… Да мало ли на свете причин, которые или помогают достичь этого благосостояния, или же лишиться его?
Крестьяне-сибиряки приняли советскую власть спокойно — они пока ничего не приобрели, однако ничего и не потеряли, хотя белые, откатываясь на Восток под натиском красных, старались принести как можно больше вреда: увозили с собой всё, что было возможно, а то, что невозможно — уничтожали.