- От вас невыносимо пахнет луком, Ботредж. Отойдите без поцелуев.
- Что? А как мне быть, если я роковым образом люблю лук! - возразил Ботредж, однако освободил плечо Стомадора. - У вас найдется для меня лук и две бутылки перцовки? Луком я ее закусываю.
- А не пора ли спать? - в раздумье спросил лавочник. - Еще я думал переварить варенье, которое засахарилось.
- Нет, старый отравитель, спать вредно. Войдем, я выпью с вами. Клянусь этим зданием, что напротив вашей лавки, и душой бедняги Тергенса, - мне нравится ваше таинственное, широкое лицо.
Стомадор взглянул на Ботреджа, трогательно улыбнулся, как улыбаются люди, любящие выпить в компании, если подвернется случай, и решительно щелкнул ключом.
- Зайдем со двора, - сказал Стомадор. - Вас, верно, ждет Катрин?
- Подождет, - ответил Ботредж, следуя за Стома-дором через проход среди ящиков к светящейся дверной щели. - У меня с Катрин прочные отношения. Приятно выпить с мужчиной, особенно с таким умным человеком, как вы.
Они вошли под низкий потолок задней комнаты лавки, где Стомадор жил. В ногах кровати стоял стол, накрытый клеенкой; несколько тяжелых стульев, ружье на стене, мешки в углах, ящики с конфетами и макаронами у стены и старинная картина, изображающая охоту на тигра, составляли обстановку этого полусарая, неровно мощенного плитами желтого кирпича.
- Но только, - предупредил Стомадор, - луком закусывать я запрещаю: очень воняет. Найдем что-нибудь получше.
Лавочник пошел в темную лавку и вернулся оттуда, ударившись головой о притолоку, с двумя бутылками красной перцовки, коробкой сушеной рыбы и тминным хлебцем; затем, сложив принесенное на стол, вынул из стенного шкафчика нож, два узких стакана с толстым дном и сел против Ботреджа, дымя первосортной сигарой, каких много покупал за небольшие деньги у своих приятелей контрабандистов.
Красный с голубыми кружочками платок, которым Стомадор имел привычку обвязывать дома голову, одним утлом свешивался на ухо, придавая широкому, бледному от духоты лицу старика розовый оттенок. Серые глаза, толстые, с лукавым выражением губы, круглый, двойной подбородок и тупой нос составляли, в общем, внешность дородного монаха, как на картинах, где монах сидит около бочки с кружкой пива. Передник, завязанный под мышками, засученные рукава серой блузы, короткие темные штаны и кожаные туфли - все было уместно на Стомадоре, все - кстати его лицу. Единственно огромные кулаки этого человека казались отдельными голыми существами, по причине своей величины. Стомадор говорил громко, чуть хрипловато, договаривая фразу до конца, как заклятие, и не путал слов.
Когда первые два стаканчика пролились в разинутые белозубые рты, Стомадор пожевал рыбку и заявил:
- Если бы вы знали, Ботредж, как я жалею, что не сделался контрабандистом! Такой промысел мне по душе, клянусь ростбифом и подливкой из шампиньонов!
- Да, у нас бывают удачные дни, - ответил, старательно очищая рыбку, Ботредж, - зато как пойдут несчастья, тогда дело дрянь. Вот хотя бы с "Медведицей". Семь человек убито, остальные сидят против вашей лавки и рассуждают сами с собой: родит в день суда жена военного прокурора или это дело затянется. Говорят, всякий такой счастливый отец ходит на цыпочках добрый и всем шепчет: "Агу!" Я не знаю, я отцом не был.
- Действительно, с "Медведицей" у вас крах. Я слышал, что какой-то человек, который ехал на "Медведице" из Гертона, перестрелял чуть ли не всю таможню.
- Да, также и сам он ранен, но не опасно. Это - знаете кто? Чужой. Содержатель гостиницы на Тахенбакской дороге. Джемс Гравелот.
Стомадор от удивления повалился грудью на край стола. Стол двинулся и толкнул Ботреджа, который удивленно отставил свой стул.
- Как это вы красиво скакнули! - произнес Ботредж, придерживая закачавшуюся бутылку.
- Джемс Гравелот?! - вскричал Стомадор. - Бледный, лет семнадцати, похожий на серьезную девочку? Клянусь громом и ромом, ваш ответ нужен мне раньше, чем вы прожуете рыбку!
- Если бы я не знал Гравелота, - возразил опешивший Ботредж, - то я подумал бы, что у Гравелота есть сын. С какой стороны он похож на девочку? Можете вы мне сказать? Или не можете? Позвольте спросить: могут быть у девочки усы в четыре дюйма длины, цвета сырой пеньки?
- Вы правы! - закричал Стомадор. - Я забыл, что прошло девять лет. "Суша и море"?
- Да, ведь я в ней бывал.
- Ботредж, - сказал после напряженного раздумья взволнованный Стомадор, хотя мы недавно знакомы, но если у вас есть память на кой-какие одолжения с моей стороны, вашей Катрин сегодня придется ждать вас дольше, чем всегда.
Он налил, в помощь соображению, по стакану перцовки себе и контрабандисту, который, отхлебнув, спросил:
- Вы тревожитесь?
- Я отдам лавку, отдам доход, какой получил с тюрьмы, сам, наконец, готов сесть в тюрьму, - сказал Стомадор, - если за эти мои жертвы Гравелот будет спасен. Как впутался он в ваши дела?
- Это мне неизвестно, а впрочем, можно узнать. Что вас подхлестнуло, отец?
- Я всегда ожидаю всяких таких вещей, - таинственно сказал Стомадор. - Я жду их. Я ждал их на Тахенбакской дороге и ждал здесь. Не думаете ли вы, что я купил эту лавчонку ради одной наживы?
- Как я могу думать что-нибудь, - дипломатично возразил заинтересованный Ботредж, - если всем давно известно, что вы Стомадор, - человек бывалый и, так сказать, высшего ума человек?!
- Вот это я и говорю. Есть высшие цели, - серьезно ответил Стомадор. - Я передал девять лет назад дрянную хижину юному бродяге. И он справился с этим делом. Вы думаете, я не знал, что в скором времени откроются рудники? Но я бросил гостиницу, так как имел другие планы.
Говоря так, Стомадор лгал: не только он, но и никто в окрестности не мог знать тогда, какое открытие будет сделано в горах случайной разведкой. Но, одолеваемый жаждой интриги, творящей чудаков и героев, лавочник часто обращался с фактами по-дружески.
- Этот мальчик, - продолжал Стомадор, - ужасно тронул меня. Итак, начнем действовать. Что вы предлагаете?
- В каком роде?
- В смысле установления связи.
- Это не трудно, - сказал, подумав, Ботредж. - Однако вы должны крепко молчать о том, что узнаете от меня.
- Наверное, я побегу в тюремную канцелярию с подробным докладом.
- Бросьте, - нахмурился Ботредж, - дело серьезное. В таком случае я должен немедленно отправиться к Катрин и...
На этом месте речь Ботреджа перебил тихий стук в дверь, закончившийся громким хлопком ладони о доску.
- Ясно, это - она, - сказал Ботредж без особого восторга.
Стомадор отодвинул засов и увидел рыжую молодую женщину, в распахнутой белой кофте, с яркими пятнами на щеках.
- Так что же это? Я все одна, - сказала Катрин, шагнув к Ботреджу длинной ногой в стоптанном башмаке, - а ты тут расселся?!
- Кэт, дорогая, - примирительно заявил Ботредж, - я только что хотел идти к тебе по важному делу. Надо передать записку в гостиницу. Факрегед... Он как?
Катрин взглянула на Стомадора тем диким взглядом, который считался неотразимым среди сторожей тюрьмы и контрабандистов, но не с целью завлечь, а лишь чтобы уразуметь: не вышучивают ли ее Стомадор и Ботредж.
Значительно посмотрев на нее в упор большими глазами, Стомадор прямо опустил ей в руку два золотых, и красные пятна щек Катрин всползли до висков.
- Ага! - сказала она тотчас, деловито нахмурясь и закурив папироску, которая до того торчала у нее за ухом. - Так вот что! Ну, что ж Факрегед! Он сегодня свободен. Это не пойдет.
- Так думай! - вскричал Ботредж,
- Который час? - спросила Стомадора Катрин, сильно затягиваясь и пуская дым через ноздри.
- Без десяти полночь, - ответил тот, вытащив из кармана большие золотые часы.
- В полночь у наружных ворот станет Кравар, - вслух размышляла Катрин, беря невыпитый стакан Ботреджа. - У внутренних ворот станет Хуртэй. - Она выпила стакан и села на стул к стене, кривя губы и кусая их, со всеми признаками напряженных соображений. - Пишите записку.
Тотчас отстегнув фартук, Стомадор сбросил его, вытащил из кармана блузы записную книжку, карандаш и, низко склонясь над столом, принялся строчить записку. Время от времени Ботредж замечал: