— После войны наш старый городишко уже не тот, что прежде, — говорил, бывало, Раджандра Дас. Такие беседы он и господин Иерихон вели уже столько раз, что разговор, миновав стадию бессмысленных поминальных молитв, приобрел новую многозначительность. — Когда люди ушли, город умер.
Сперва паломники и Святые Дети, затем господа из средств массовой информации. За ними последовали хозяева гостиниц, держатели приютов и рестораторы, которые их кормили, поили и снабжали кровом. Затем в течение суток лопнула Корпорация Вифлеем Арес, породив целый ураган рушащихся котировок и поножовщины в высочайших слоях корпоративной тропосферы, и сила урагана продолжала расти по мере того, как все новые подробности истории роботов–двойников становились достоянием гласности. Ураган разметал всех трудовых единиц корпорации, всех ее менеджеров и начальников отделов, всех их разнес по лицу земли, как ржавую пыль. Наконец, после Битвы Пророков, оставившей по себе десятимегатонную дыру в главной линии Меридиан–Пандемониум, исчезли Бедные Чада Непорочного Изобретения. Последним вернулся домой, в зачарованный Лес Хризии, Самый Саркастичный Человек на Свете Жан–Мишель Гастино, навсегда лишившийся своего дара.
— И к чему все это было? — обычно спрашивал Раджандра Дас в конце разговора. По освященной временем традиции господин Иерихон не спешил с ответом, который был ему известен, пожалуй, лучше чем–кому либо из оставшихся насельников Дороги Отчаяния. — Ни к чему, — отвечал тогда сам себе Раджандра Дас. — Я спрошу тебя — все эти молитвы, марши, забастовки, все эти сражения и кровопролития, дни и ночи ужаса — что они кому дали? Никому и ничего. Совершенно ничего. Пустая трата времени, энергии и жизней.
Господин Иерихон не употреблял таких слов, как «принципы» или «абсолютные ценности», когда Раджандра Дас принимался клеймить Конкордат за то, что тот не сумел одержать чистую победу над Сталелитейной Компанией Вифлеем Арес, поскольку не до конца был уверен, верит ли он еще сам в абсолютные ценности и принципы. Лично для него крушение компании и последовавший за ним упадок Дороги Отчаяния не имели никакого значения, покуда солнце продолжало светить, растения пробиваться из земли, а редкие дожди — сыпаться с небес. Его вера в Дорогу Отчаяния была более эгоистичной, чем у Раджандры Даса. Ему нравилось думать, что она к тому же была более реалистичной. Он вспомнил самый первый дождь. Пятнадцать лет прошло с тех пор. Как быстро пролетело время. Глубоко внутри он ощущал иррациональный страх, что если Дорога Отчаяния совершенно перестанет существовать, то он этого даже не заметит. Люди ушли, лавки закрылись, банки перевели средства в большие города Великой Долины, законники, парикмахеры, механики, консультанты, доктора уехали в тот же день, как починили дорогу; все, что осталось — это фермы, солнечные панели, скрипучие ветряные насосы и пустые, пустые улицы. Нынче и поезда проезжали здесь раз в неделю, а останавливались и того реже. Все вернулось к изначальному состоянию. История Дороги Отчаяния остановилась, и Дорога Отчаяния была ей за это благодарна.
Как‑то раз, когда двое мужчин сидели в кожаных креслах, наблюдая за песчаными смерчиками, бегущими по улице, Раджандра Дас сказал:
— Ты знаешь, мне кажется, я не подхожу для брака.
Господин Иерихон не совсем уловил, что он имеет в виду.
— Я всегда думал, что одна из сестер Пентекост когда‑нибудь да подцепит меня, но ничего подобного. Забавно. Всегда думал, этим кончится. Ладно, теперь они бог знает где, а я — вот он, без жены, без хозяйства, все мое добро — половина этого крыльца. Даже власти над машинами у меня больше нет. Я снова простой бич. Может быть, я всегда им и был, потому никто и не шел за меня замуж.
— Думаешь уехать? — спросил господин Иерихон. Он так давно знал Раджандру Даса, что читал его душу, как железнодорожное расписание.
— Меня здесь ничего не держит. Видишь ли, я всегда хотел повидать Мудрость, тамошние сверкающие башни на берегу Сыртского Моря.
— Надо было попроситься с госпожой Квинсаной.
Раджандра Дас сплюнул в направлении лунокольца.
— Да я ей задницу подтирать недостоин, а она — мне. Нет, если я поеду, то поеду сам по себе. У меня хватит времени, чтобы снова научиться быть бродягой, и я достаточно стар, чтобы мне это понравилось. У меня нет будущего, чтобы о нем беспокоиться.