Взгляните на изучаемые Вами объекты с новой стороны, избавьте себя от общественных предрассудков! При правильном взаимодействии правило общественной деятельности может распространиться и на Вашу сферу исследований. Желаю удачи!
С уважением, З.”
Письмо содержало в себе значительное количество информации для определенных круг лиц, к которым Владимир Степанович не относился. В его отношении так много значащая для прошлого владельца почта была не более, чем исписанная макулатура. Она не предоставляла ответы, требуемые для бо́льшего понимания ситуации. Ни одно помещение в доме не соответствовало состоянию, чтобы хотя бы предположить о проведении в нём неких экспериментов. На данный момент всё сооружение представляло собой не более, чем индивидуальную свалку, отчасти похожую на жилой дом.
Для справочника по имеющимся вопросам оставался лишь один вариант — “книга”, как её называл покойный хозяин, в чьём здравом уме детектив начал сомневаться. Письменный стол находился в шаге от кровати и, чтобы добыть рукопись, необходимо было лишь протянуть руку. Но вместо ящика рука детектива потянулась к губам.
Несколько увлекшись разгадыванием таинственной головоломки, Владимир Степанович стал менее внимателен к собственным ощущениям, но сейчас едкий запах, заставляющий желудок содрогаться в болезненных приступах, стал невыносим. Каждое окно в доме и двери были плотно закрыты. В дневное время в усадьбе уже скапливалось немало тошнотворных ароматов, доносившихся с лесных болот и от лиственного полусгнившего покрова, а в ночное время к усилившимся от влажности запахам намеревались присоединиться и членистоногие обитатели здешних мест. Однако вопреки ожиданиям детектива давление на обоняние не только не ослабло, но и заметно усилилось. И, что заставило Владимира Степановича содрогнуться, аромат лиственного перегноя сменялся запахом вовсе не пыли и мусора, а разложения плоти млекопитающего.
Обонятельные ощущения, казалось, распознают повсеместное распределение тухлого воздуха, но слух и зрение имеют привычкой вносить в положение раздражителей некую определенность. И слетевшиеся в течение дня мухи стали для них сигналом интуитивной тревоги. Не более десятка существ бегали по одной поверхности, не решаясь далеко от нее отлетать. Выцветший настенный ковёр будто манил их, гипнотизируя на себе всё внимание маленьких насекомых. Ни один предмет в кабинете, включая пропитанный старческим потом матрас, не выглядел в глазах созданий столь привлекательными.
Подняв тяжелое облако пыли и заставив насекомых в панике кружить по комнате, ковер рухнул на пол под крепкой рукой детектива. Представшая перед глазами фанерная дверь ощущалась ожидаемым и естественным компонентом, также как и корявая надпись “лаборатория”, выведенная некогда повредившимся рассудком человеком. Усилившийся аромат разложения уже заставлял разум воображать наиболее мерзкие и ужасные картины. Слово одержимые бесами мухи яростнее заметались по комнате.
Дверь отворилась бесшумно, открывая взору всепоглощающий мрак, разрезаемый тонкой полосой света из кабинета. Перед Владимиром Степановичем предстал подвал, в котором ряд деревянных ступеней, уходящих вглубь, кончался очередным письменным столом с единственной лежащей на нем рукописью. Остальные аспекты пространства оставались скрыты в кромешной тьме, однако возле стола на стене можно было различить запылившийся выключатель.
Преодолевая страх перед той неизвестностью, что таит в себе мрак, и отвращением от едва ли не физически ощущаемой трупной вони, Владимир Степанович принялся спускаться вниз. Легкая тяжесть лицензированного табельного оружия на поясе придала уверенности.
“И всё же неизвестный З. оказался чертовски верен! В самом деле, разве не является физическое тело лишь оболочкой? Сейчас я уже ощущаю, как начинаю понимать моих новых соседей. Да, это не подопытные, это мои новые друзья! Только когда я думаю о них, как о живых, только когда они становятся для меня близкими людьми, передо мной открывается та завеса, которую я тщетно пытался поднять долгие годы! Новая ночь — новая история, новый друг — новая история, и я сам становлюсь частью их истории.”
Ещё до того, как Владимир Степанович спустился вниз и нажал на выключатель, его взгляд уже проскользил по одинокой бумаге на столе, освещаемой бедным лучом света из кабинета. А затем, разрушая тишину, раздался щелчок электрического рубильника.