На ночевку я остановился тогда, когда сумерки стали совсем густыми. Разведя костер, я принялся крутить часы в руках. Я хотел встать как можно раньше и искал будильник. В конце-концов, должен ведь он здесь быть? Я нажимал на кнопки часы и так и эдак, но мне не удавалось ничего сделать. Наконец, когда я уже решил, что от них не будет никакого толка, они пискнули, и на дисплее вновь отобразилась карта. Вот только теперь вместо одной точки мигали две.
Не веря собственным глазам, я увеличил карту. По всему выходило, что вторая точка указывает мое местоположение. Река здесь имела особый изгиб, спутать который было попросту невозможно. Я думал, что нахожусь на границе Долины, но карта говорила обратное. Я был примерно на середине пути.
Эта новость огорошила меня. Я не понимал, как мог так сильно просчитаться в своих замерах. Конечно, мне не хватало опыта, но я был уверен, что идут в точном соответствии с утерянной картой. Я был так взволнован, что не мог никак успокоиться. Сон не шел, я ощущал, что капкан захлопнулся. Я попал в переделку, о которой даже не мог помыслить. Потеряться в лесах Исландии! Ни одна живая душа не знала, где я. Даже если меня начнут искать, что маловероятно, отследить мой путь смогут разве что до аэропорта. А там поминай как звали. Какая же глупость вся эта поездка! Как я вообще оказался в такой переделке?
Утро не принесло облегчения. Желудок мой страшно болел, я совершенно не чувствовал себя отдохнувшим. Снова напившись воды, я продолжил путь. Вчерашнее прозрение подкосило меня куда сильнее, чем утрата вещей. Умом я понимал, что должен за день покрывать как можно большее расстояние, но тело больше не подчинялось разуму. Я все чаще останавливался на привалы, буквально изнемогая от усталости. К тому же от долгой ходьбы у меня сбились ноги. Каждый шаг отдавался болью. На одном из привалов я вовсе заснул, и не знаю, сколько бы проспал если ни писк часов.
За следующий за ним день я прошел вдвое меньше, чем накануне. Третий стал настоящей пыткой. Мои раны на ногах начали сочиться сукровицей. Носки прилипали к ним намертво, ткань впивалась в раздраженную плоть, еще больше усиливая боль и я спотыкался на каждом шагу. Идти помогала лишь трость под которую я приспособил подобранную ветку.
Когда на ночном привале я попытался снять носки, чтобы просушить раны, это стало настоящей пыткой. Нитки намертво въелись в липкий гной, и мне приходилось буквально отрывать от себя кусочки кожи. Я знал, что, если оставлю все как есть, это будет еще хуже. Боль была невыносимой. Я не мог сдерживать крики, и долго собирался с духом, прежде чем взялся за второй носок. От прикосновения ледяной воды раны вспыхнули огнем, а затем боль улеглась. Я стоял по щиколотки в реке и стирал носки. Мысли мои были заняты одним - смогу ли я добраться до помощи?
- Господи, помоги мне, - взмолился я, но мою молитву нарушил писк часов. Даже в такой малости, как молитва, мне было отказано. Я не был верующим человеком, но в эту долгую мучительную ночь взывал к богу так часто, как никогда прежде. И каждый раз мою молитву нарушал проклятый писк часов. Я знал, что должен выспаться, но сон не шел.
Я думал о несчастном старине Томе, его девочках и Эллен. Слезы снова набежали на глаза. Я оплакивал прошлое, которого больше не было, и будущее, которое у нас было украдено. Не будь этого проклятого бака, Том был бы сейчас жив. Мы сидели бы с ним в пабе, и он придирчиво вглядывался в лица проходящих мимо нас девушек, выбирая среди них подружку для меня. Но бак был. Тело Тома покоилось в гробу, а я сам, подогнув к животу истерзанные ноги, лежал на каменистом берегу проклятой исландской реки и не знал, смогу ли выбраться отсюда живым. Быть может, мне стоило теперь сдаться? Разве я не хотел подохнуть в одиночку, вдали от родных? Уйти, как зверь, в лес и отдать там концы?
- Иди, - Том крепко сжал мое запястье, так, что кнопка часов больно впилась в мою кожу. - Иди!
Я открыл глаза. Никакого Тома и в помине не было, а на циферблате пульсировала красным все та же таинственная точка. Вот и галлюцинации начались!
Ночное небо уже выцветало, я легко мог различить очертания берега, а, значит, продолжить путь. Я больше не чувствовал голода, лишь постоянное колотье в боку, мешающее идти быстрее. Время от времени я ненадолго присаживался, давая ногам отдых, а себе возможность отдышаться.
Это произошло на третьем привале. Я отдыхал особенно долго, потому как рана под правым мизинцем к середине дня стала гореть совсем уж невыносимо. Я уже собирался вставать, когда краем глаза заметил движение у кромки леса, и, повернувшись, встретился взглядом с Томом.