- Милая, любовь – это, когда я люблю тебя, а ты любишь меня. А я тебя так люблю, так люблюу-у-у… - зевая. – Нужно запомнить завтра не мешать тысячелистник и мандрагору – такая муть получается…Все клиенты заклюют. Эх, давай не будем отвлекаться на настоящее, лучше займемся будущим.
Лиска чуточку помолчала, собираясь с мыслями.
- Но знаешь… - он захрапел.
«Сейчас и мне потребуется тот рецепт, что от головной боли».
Наверное, любовь и впрямь бывает разной.
На следующий день Лиска снова заговорила с менестрелем.
- Горы, поля, деревья – они всё чувствуют. Иногда, когда на душе плохо, идет дождь или небо затягивает облаками. Когда весело – ярко светит солнце, тихонько шелестят листья. Это так загадочно, так прекрасно…шагать по опавшим иголкам и видеть заснеженную верхушку какого-нибудь пика впереди. Холмы Камнеполья; шпили Братска. Слышать, как где-то высоко покачиваются старые ели, скрипят могучие сосны…А ещё далеко-далеко, где обычно никто не бывает, в дальних странах есть дикие племена, кочевые. Они как раз и ощущают природу, как самого себя. Они её уважают. У них диковинные обычаи, но, когда ты соблюдаешь их ритуалы – тогда познаешь суть мира, сливаешься с естественным тоном всего живого в мире, - Писсий задумчиво провел пальцами по гладкому подбородку. – Так и рождается музыка.
Лиска несколько месяцев назад каждой клеточкой чувствовала, как петляет узкая тропинка, по которой ходят только звери, ощущала оставленные следы диких животных. Как мчится сильный поток, как поют, только за городом, суетливые синички. Лиска кивнула.
Лиссия смотрела вслед менестрелю: как он идет к рынку, как он обаятельно улыбается и по всей округе разносится запах его одеколонных ландышей. Как разнашивает новые красные сапоги и блестящий золотой отделкой плащ. Как поправляет золотую шнуровку на рубахе и подмигивает жене головы стражей. Та заливается насыщенным румянцем, но глаз не отводит, не опускает. Лишь кивает головой и одобрительно осматривает чужие обновки; думает, правильно ли она подобрала цвет.
Да, женщины его определенно любят. А Лиска просто обожает: он её слушает.
- О, Лисочка, быть тебе здравой! – Глага накрывала на веранде. День выдался жарким, даже слишком, и есть полезную гречанку, только что вынутую из печки, детки природы отказывались.
Лиска возвращалась от кузнеца. Хотя ходить к нему с замками для любых дверей – плохая примета (мол, всё брачное счастье кузнецу отдашь), но поймать Золота Лиссия ну, никак не могла, а жить с отпертой калиткой ей было страшновато.
- Небось, уже знаешь новость? Весь город о ней трубит.
- Какую? – к людям Лиссия была неравнодушна.
- Менестреля-то нашего, ну, новый который, глава стражи с женой застукал. Приходит, значит, со службы, а в углу плащ валяется, золотой такой, примечательный. Он, ясное дело, занервничал и вдруг как медведь заревет: «Че-е-ей?»...
…Жена начала объяснять, доходчиво так, с расстановкой. А он, то ли был слишком глуп, то ли слишком проницательный, но с перекошенным лицом, саблей наголо и со зверским видом пошел к рыночной площади. Стражник крушил и кричал: «Всех зарежу! Подайте мне его!» Однако в комнате отважного менестреля нашли лишь сапог…Красный.
- Вот так, - выставляя последнюю миску, сокрушенно покачала головой Глага. И заунывно протянула:
– Кто теперь женщинам баллады о любви петь будет? Кто-о? Это ведь так романтично!.. Эх.
И уже более привычным деловым басом:
- Де-е-е-ети, за стол!
В тот вечер Лиссия решила всё рассказать мужу. Абсолютно всё. И о путешествиях, и о душе, и о выборе. И о том, что любовь бывает разной.
- Я ухожу, - сказала она, когда Золот принялся чиркать рецепт от ногтевой сыпи.
«Ненавижу ногтевую сыпь, рецепты и пергамент», - пронеслось в голове у Лиссии.
Она это произнесла и сама испугалась того, что сказала. Это было ужасные, тяжелые, как камнепольские булыжники на её крыльях, слова. Ещё они были очень быстрые и режущие, разрезающие всё, что оставалось до этого; ниточки, связующие её и её брак в клубок. Но оно было нужным, как воздух, потому что без него Лиска умрет. Вернее, Лиссия останется жить, а её внутренняя птички-душа нагло сдохнет.
Хотелось выпустить из себя весь воздух, чтобы всё тяжелое, что появилось после этих слов, ушло. Хотелось повернуть стрелки компаса, чтобы выбросить слова из своей жизни. Хотелось просто улыбнуться и добавить: «…к Глаге, любимый».
Но Лиска не могла. Не могла повернуть вспять, не смогла отвернуть стрелки компаса. Перед мысленным взором всё мелькали и мелькали картинки: их ночное знакомство, визит в лавку, первый поцелуй, венчание, постель и первое с ним пробуждение… И вместе с этими картинками она застыла. Держа их в сложенных лодочкой ладонях, собираясь отпустить, как когда-то отпустила Одинка.