Я осторожно встал и попытался захватить его врасплох. Но это мне не удалось. Он снова свалил меня. Лежа на полу, я пытался толкнуть его. Но он успел отскочить.
Когда он ударил меня в третий раз, я остался лежать. А когда я поднялся снова, он уже исчез. Я не крикнул ему вслед никакого оскорбления. Я никогда не был силен в потасовках. Я всегда говорил себе, что я отомщу позже.
Я подошел к водяному фонтанчику и вымыл лицо. Хэнк подошел ко мне и спросил меня: что, ради всего святого, со мной произошло? Я сказал ему, что налетел на дверь. Папе я сказал то же самое.
Олух больше не докучал мне, и мы больше никогда ни о чем не говорили друг с другом.
В этот вечер я долго не мог заснуть и пытался объяснить себе все. Я просто не понимал этого Парня, который выдумал такое вот предложение: “Я борюсь с силой десяти человек, пока сердце у меня чисто”. Вероятно, он никогда не натыкался на такого идиота, как Эдвардс. По-моему, Олух был отвратительнейшим типом, и я раскаивался лишь в том, что я закупорил отверстие, пробитое метеоритом, формой и подушкой, а не его башкой. Я пытался вообразить себе, как бы я это сделал, но мне так ничего и не пришло в голову. Как говорит папа — иногда просто нужно принять сложившуюся ситуацию.
9. ЛУНЫ ЮПИТЕРА
Это произошло незадолго до того, как мы приблизились к Юпитеру. Пропал четырехлетний ребенок. Родители всюду искали его, потом они попросили других проявить внимание, но никто не мог разыскать малыша.
Так мы получили возможность проверить нашу готовность скаута оказать помощь. Офицеры не могли обыскивать корабль; кроме капитана, мистера Ортеги и его заместителя, а также двух вахтенных офицеров, никто из экипажа не мог этим заняться. Капитан Харкнесс выдал каждой группе скаутов план корабля, и мы по шли на все, чтобы оправдать оказанное нам доверие. Мы нашли ребенка за двадцать минут. Оказалось, что мальчуган незаметно проскользнул в гидропонный отсек, пока персонал обслуживал растения, и там его заперли.
Пока он находился внутри, его начала мучить жажда, и он пытался утолить ее растворами, в которых росли растения, — он даже немного выпил этих растворов. Результат был ужасающим. Хотя он и не получил никакого серьезного отравления, но гидропонный отсек теперь выглядел не слишком стерильно!
Вечером, когда мы с папой сидели за игрой, я рассказал ему об этом. Пегги была на собрании девочек-скаутов, Молли тоже не было в каюте. Таким образом, мы были одни. Мать малыша жутко вопила, словно совершилось преступление, — я думаю, куда бы мог подеваться ребенок на космическом корабле? И за борт он тоже не мог бы выпасть.
Папа сказал, что ее реакция была вполне естественной.
— Послушай, Джордж, разве у тебя никогда не было ощущения, что некоторые переселенцы просто не подходят для жизни в колониях?
— Ммммм… весьма может быть.
Я думал об Олухе, но я упомянул миссис Тарбаттон, которая окончательно сломалась и больше не появлялась на людях, и другую женщину — миссис Григсби, — которая подверглась наказанию и должна была мыть посуду. Потом здесь был еще парень по имени Сэндерс, который постоянно вступал в конфликты с Советом, потому что он постоянно пытался вести на корабле свободную жизнь.
— Джордж, как же этим людям удалось выдержать психотесты?
Джордж прервал игру и теперь смотрел на меня.
— Билл, ты никогда не слышал о политическом влиянии?
Я только и смог спросить:
— Как это?
— Я знаю, эта мысль тебя шокирует, но ты уже достаточно взрослый, чтобы видеть мир таким, каков он есть. Возьмем следующий пример: я не думаю, что родственники членов правительства проходят те же самые тесты. Если же они проходят их — заключения психиатров всегда благоприятны для них, если правительство проявляет к этому настойчивое внимание.
Мне некоторое время пришлось переваривать услышанное. Как будто это сказал не Джордж. Он не был циником. Я был циничнее его. Образ мыслей Джорджа представлялся мне наивным.
— Но если люди могут обойти эти тесты, тогда, значит, они совсем не нужны.
— Напротив. В основном, результаты тестов честны. И нескольких человек, которым удалось избежать их, не стоит принимать всерьез. Через некоторое время нам, конечно, удастся изменить их. Они почувствуют, что сделали не лучший выбор, — он раздал карты и продолжил: — На этот раз я оставлю тебя в дураках.
Так он говорил всегда. Но теперь я не мог сосредоточиться на игре.
— Каждый, кто злоупотребляет своим положением, должен нести за это ответ.
— Ха, — сказал Джордж. — Не будь так опрометчив, мальчик. В конце концов, мы ведь имеем дело с людьми, а не с ангелами.
Двадцать четвертого августа капитан Харкнесс остановил вращение корабля и начал маневр сближения. Мы тормозили больше четырех часов и прошли на расстоянии шестисот тысяч миль от Юпитера, двигаясь по инерции. Ганимед находился прямо перед нами. Невесомость все еще казалась мне неприятной, но на этот раз мы подготовились к ней и с самого начала сделали себе инъекции против космической болезни.
Теоретически “Мейфлауэр” мог проделать всего лишь один сложный маневр в конце торможения и выйти на низкую орбиту вокруг Ганимеда. На практике же было лучше приблизиться к нему помедленнее и избежать встречи с метеоритами — особенно с так называемым “фальшивым кольцом”.
Конечно, у Юпитера не было таких колец, как у Сатурна, но в той же плоскости, в которой обращались вокруг него его спутники, вращались также и большие каменные осколки. Если бы их было больше, они образовали бы такое же кольцо, как у Сатурна. Но их было сравнительно немного, и пилоты вели наш корабль сквозь него, как сквозь рой крутых яиц. И медленное приближение обеспечило нам бесплатный показ Юпитера и его лун.
Большинство метеоритов, которых мы избежали, благодаря маневру, находились над экватором Юпитера. Поэтому капитан Харкнесс провел корабль над северным полюсом планеты. Таким образом, мы могли оказаться в опасной зоне только по ту сторону Ганимеда, — и скорость наша уже была бы совсем небольшой.
Минуя северный полюс Юпитера, мы летели не так уж и медленно. Боже мой! Мы делали больше тридцати миль в секунду, и мы прошли в тридцати тысячах миль от поверхности планеты. Это было захватывающее зрелище! Юпитер имеет в диаметре девяносто тысяч миль; тридцать тысяч миль — это очень близко. Можно дотянуться рукой.
В течение двух минут у меня был хороший обзор, однако потом я должен был уступить место у иллюминатора другим. Я пошел в спальный отсек и стал наблюдать за экраном телевизора. Это было великолепное зрелище. На Юпитере всегда были экваториальные полосы. Но теперь, когда мы смотрели на них сверху, они казались кольцами. Юпитер напоминал огромную мишень с оранжевыми, кирпично-красными и коричневыми кольцами — это значит, что мы видели только его половину.
Точно на полюсе было темное пятно. Это была зона относительно спокойной и ясной погоды, и там была видна поверхность планеты. Я ничего там не мог разглядеть. Это было просто темное пятно, и больше ничего.
Когда мы миновали полюс, появилась Ио — первая луна Юпитера. Ио имеет почти такие же размеры, как наша Луна, и она находится почти на таком же расстоянии от Юпитера, как наша Луна от Земли. Сначала мы видели только черное небо, потом темный, кроваво-красный диск, который менее чем в пять минут стал таким же оранжевым, как и Юпитер. Ио появилась внезапно, точно по волшебству.
Я поискал спутник Барнарда, потому что мы должны были пролететь мимо него, но не нашел его. Он был маленьким и ближе к поверхности Юпитера — так близко к планете, что обегал ее за два часа. Я заинтересовался им потому, что знал: на нем находится обсерватория по изучению Юпитера и его хотели использовать в качестве опорной базы при осуществлении проекта “Юпитер”.
Вероятно, я потерял не слишком много; спутник Барнарда был всего лишь сто пятьдесят миль в диаметре. Это значило, что человек мог почти что прыгнуть с поверхности этой планеты в космос. Я спросил об этом Джорджа, и он ответил, что это невозможно, потому что скорость отрыва должна быть около ста тридцати метров в секунду. Он хотел знать, кто сказал мне такую чушь.