Она все еще изумленно оглядывалась по сторонам, как вдруг Айша опрокинула ей на голову целое ведро воды, от которой валил пар. Едва не задохнувшись от нехватки воздуха, Мариата с размаху отвесила ей оплеуху и закричала во всю мощь легких. Когда банщица своими огромными толстыми ручищами попробовала потереть ее большим куском черного мыла, сваренного из мякоти оливок и глины, она стала яростно отбиваться.
— Прекрати сейчас же! Прямо как ребенок малый! — с досадой ворчала Лалла Зохра, крепко держа Мариату за руки.
— Я взрослый человек, оставьте меня в покое! — кричала Мариата, сверкая глазами от возмущения.
Это были первые слова, которые они от нее услышали. Пораженные женщины на мгновение утратили бдительность.
Первой опомнилась Лалла Зохра.
— Если хочешь, чтоб мы обращались с тобой как со взрослой, ты должна вести себя соответственно. Вот, возьми и начинай мыться. Да смотри, делай это как следует. — Она протянула Мариате мыло.
Та нерешительно стала тереть руку черным куском. На ощупь мыло было противное и скользкое, как лягушачья икра. Как вещество столь черное и омерзительное способно сделать тебя чистой? Это противоречит всякому разуму.
— А теперь три посильней! — Зохра дала ей веревочную мочалку и внимательно стала смотреть, как Мариата осторожно провела ею по намыленной коже. — Еще крепче!
— Смотри, вот так. — Хадиджа положила свою громадную ручищу поверх ладони Мариаты, нажала посильней и водила вверх и вниз, пока кожа не загорелась. — Видишь? — Она широко улыбнулась. — Грязь отходит. Смотрите! — Женщина повернулась и кивком подозвала местных жительниц. — Смотрите! Вы когда-нибудь видели столько грязи? Да ведь она слоями с нее сходит, в шарики скатывается! Под нею наша детка будет белая, как настоящая арабка!
Все смотрели и смеялись, довольные, что их любопытство наконец-то удовлетворено.
Мариата злобно оглядела их.
— Что глаза вытаращили? Чего тут не видели? На себя посмотрите. Все бледнокожие, дряблые и жирные, как черви!
Одну женщину, которая подошла слишком близко, она с силой двинула кулаком в огромный живот, потом оскалила зубы, увидела, что все в испуге отпрянули, потонули в облаках пара, и засмеялась.
— Что, боитесь, укушу? Люди пустыни кусаются как Кель-Асуф! Да, мой народ — народ пустыни, и я горжусь этим!
С этими словами она вскочила, выбежала из мыльной, не вытираясь, оделась, схватила платье Айши, сумку с бахромой и бегом покинула хаммам. Только длинные черные косы хлестали ее по спине, словно скользкие угри.
Усман нашел ее, когда солнце уже садилось, на дороге, ведущей к югу, в сторону Эрфуда, за которым начиналась Сахара.
Он остановил рядом с ее верблюдом свой видавший виды джип, опустил запыленное стекло и спросил:
— Ты что это надумала?
— Я не останусь с этими людьми.
— А куда же ты направляешься?
— В пустыню.
— С пустыми руками, без еды и питья?
— Вода у меня есть, — ответила она, указывая на древний гербер, бурдюк из козьей кожи, висящий у нее за плечами. — Еда тоже. — Мариата похлопала по мешку, в котором лежали куски черствого хлеба. — Кроме того, мне теперь все равно, жива я или умерла, знаю лишь, что не останусь с этими отвратительными людьми. — Дочь вскинула голову, и серебряный амулет сверкнул в лучах заходящего солнца.
Усман вышел из машины и медленно обошел вокруг верблюда мавританской породы, крупного, бурого и довольно грязного. Он ткнул кулаком в дряблый горб и ощупал торчащие ребра, потом схватил за повод, опытной рукой заставил его поднять губы и обнажить огромные нечистые зубы. На столь бесцеремонное обращение верблюд ответил неодобрительным ревом. Усман посмотрел ему прямо в глаза, и тот затих, но, когда мужчина зашел ему за плечо, чтобы осмотреть шею, голова животины угрожающе повернулась, губы раскрылись, и мстительная тварь уже готова была куснуть его. Не оборачиваясь, Усман проворно и сильно ударил верблюда кулаком прямо по морде, и тот от неожиданности издал удивленный булькающий звук.