Мариата сложила руки на груди. Ей было как-то не по себе.
— Так что, она уже рассказала тебе?
Усман поднялся с пола, нашел свой тагельмуст, не торопясь аккуратно намотал его и обрел пристойный вид мужчины с закрытым лицом. Только тогда он смог обратиться к предмету разговора.
— Мои поздравления, дочь моя, — произнес он и склонил перед ней голову.
— По твоему виду не скажешь, что ты рад этому.
— Рад или не рад, не в этом сейчас дело. Я беспокоюсь за тебя.
— Беспокоиться есть о чем. Твоя новая жена собирается убить моего ребенка!
Усмана, похоже, очень огорчили эти слова.
— Мариата, будет лучше, если ты снова возьмешь себе мужа. Кого-нибудь из местных, чтобы он заботился о тебе и ребенке, когда тот родится.
Мариата в ужасе отшатнулась.
— Никогда! Как ты можешь говорить такое?
— Айша не оставит тебя в покое, не позволит жить под этой крышей вместе с незаконным ребенком.
— Но у меня будет законный ребенок!
— Пусть так, но тем не менее. У тебя нет мужа, который назвал бы ребенка своим и стал бы тебя защищать. Этот дом мне не принадлежит, я не могу здесь командовать. У нас с отцом Айши общее дело, и мне нужно думать не только о тебе, но и о твоих братьях. В этих обстоятельствах тебе лучше всего было бы взять себе мужа. Он поднял бы тебя в глазах общества.
— Мне все равно, что думают обо мне эти люди. Я презираю их всех! Ты в самом деле надеешься, что я возьму себе в мужья кого-то из этих гололицых, которых нельзя уважать? У них нет никаких традиций, они не знают асшака, нашего кодекса чести!
— Помолчи. У этих людей, может быть, другие обычаи, не такие, к которым ты привыкла, это верно, но когда-то очень давно мы были единым народом. Наша Тин-Хинан во времена римлян вышла как раз из этих мест. Твоя родословная идет от нее. Можно сказать, это родина твоих предков.
Мариата недоверчиво посмотрела на него.
— Так Тин-Хинан родом отсюда? Неудивительно, что она сбежала. Я хоть тысячу миль прошла бы по пустыне, только быть подальше от Имтегрена!
— Послушай, Мариата, нет никакого бесчестья в том, чтобы выйти замуж за мужчину из Имтегрена, — глубоко вздохнув, произнес отец.
— Ничто не заставит меня выдавать моего ребенка за сына другого мужчины. Лучше я стану жить на улице.
— Смотри, поосторожней с такими пожеланиями, дочка. — Отец сделал жест, отгоняющий дурной глаз.
Усман помирился с женой. Спящий дом по ночам опять оглашался их криками и стонами. Между ними был достигнут компромисс. Айша объявила о том, что ее падчерица выставляет свою кандидатуру на ярмарке невест. Мариата должна была выбрать мужа из числа претендентов на ее руку, но ей позволено оставить за собой последнее слово, чтобы соблюсти традиции туарегов.
— Осталось совсем мало времени, — угрюмо жаловалась Айша Хафиде. — Уже и так все заметно. Как же мужчина примет ребенка за своего, если тот родится сразу после свадьбы?
— Лучше всего выбрать человека, который не умеет считать. — Вот и все, что смогла посоветовать Хафида.
Неизвестно, по какой причине, но неженатых мужчин в Имтегрене было гораздо больше, чем незамужних женщин. Никто не знал в точности, почему здесь так мало девушек брачного возраста, но так уж случилось, ничего не поделаешь. Вдобавок по городу распространился слух, что, несмотря на репутацию смутьянки, Мариата была хороша собой, и всякий мужчина не прочь был взять себе в жены юную и горячую туарегскую красавицу. Они давно слышали, что молоденькие кочевницы — дикарки не только потому, что живут в шатрах. Они не столь застенчивы и холодны, как местные девушки. Репутация Мариаты — само собой, она успела заработать ее сценами, устроенными в хаммаме, — подтверждала это. Поэтому все женихи наперебой стали умолять своих мамаш и тетушек засылать к ней сватов. К собственному ужасу, Мариата обнаружила, что пользуется спросом. Ее нарядили в одно из платьев Айши, пусть и не самое лучшее, но пастельных тонов, весьма удачно оттеняющих цвет кожи, и надели платок, под которым спрятали косички, заплетенные так, что видно было, из какого она племени. Молодая женщина стояла в комнате Хафиды и смотрела на себя в зеркало. С подведенными сурьмой глазами и румянами, которые сестра мачехи наложила ей на бледные щеки, она напоминала себе самой безобразную пластмассовую куклу, виденную на базаре. Не человек, а глупый манекен. Душа ее восставала против такого с ней обращения, но Мариата старалась не показывать свое возмущение.