Мы никак не могли оторвать глаза друг от друга.
Наконец я взяла себя в руки, повернулась к вождю туарегов и спросила:
— Где это мы? Уж очень похоже на лагерь беженцев.
— Можно сказать и так. Эти люди действительно нуждаются в убежище.
— Им что, негде жить? Они потеряли дома?
— Все, за исключением жизни и собственного достоинства. Им угрожает засуха и голод. Пойдемте, я хочу вас кое с кем познакомить.
Он привел нас в ту часть лагеря, где сидела женщина примерно моих лет. Одной рукой она чесала шерсть, помогая себе при этом ногой. Другая ее рука кончалась культей, смуглая кожа в этом месте лоснилась отвратительным фиолетовым оттенком. Лицо и открытую часть шеи избороздили глубокие шрамы, за плотно сжатыми веками не хватало одного глаза. Феннек встал на колени и обменялся с ней приветствиями. Она положила шерсть, протянула здоровую руку и коснулась его пальцев. Этот жест, установленный этикетом, был полон искренней нежности. Потом она по-королевски пригласила меня и Таиба присесть. Мы повиновались, словно были ее придворными.
— Келла сейчас расскажет вам о себе, — обратился ко мне Феннек. — Все мы воспитаны так, что никогда не жалуемся и не обнаруживаем своих слабостей, поэтому она опустит подробности и изложит только самое главное. Вам придется, так сказать, читать между строк.
Келла начала говорить длинными ритмическими фразами, очень похожими на пение, здоровой рукой для выразительности похлопывая по земле. Ее голос то взлетал вверх, то опадал.
Контрапунктом ее мелодичному, как флейта, рассказу звучал перевод Феннека:
— Я родом из племени, владеющего наследственными правами на пастбища в районе Тамазалак. Однажды пришли солдаты и забрали у нас всех верблюдов. Они сказали, что имеют бумаги, дающие право их реквизировать. Молодежь племени стала протестовать, тогда юношей посадили в грузовики и увезли. Больше мы их не видели. Солдаты вернулись, застали только женщин, детей и стариков, но все равно стали нас всех избивать. Они говорили, что в нашем селении смутьяны плодятся, как скорпионы, двоих детей бросили в колодец. Это были сыновья моей двоюродной сестры Мины. Мальчики переломали себе все кости. Они кричали от боли и замолчали лишь тогда, когда мы пошли спать. Все, кто остался в живых, убежали в пустыню вместе с козами и овцами. Но была засуха, и животные пали одно за другим. Потом я наконец пришла сюда. Алхамдулиллах.
Пока Феннек благодарил ее, я потрясенно молчала. Таиб тоже прикоснулся к руке женщины. Видно было, что он глубоко тронут ее историей.
— Большое спасибо, — сказала я.
Келла безмятежно улыбнулась, кивнула, давая понять, что отпускает нас, и продолжила чесать шерсть.
Потом Феннек познакомил нас с молодой женщиной в яркой накидке, сидевшей среди других, одетых в темные платья. После обмена приветствиями Феннек перевел рассказ о том, как на стоянку пришли солдаты и увели ее мужа, а потом убили, обвинив в том, что он мятежник.
— Такое происходит постоянно, — закончила она и едва заметно пожала плечами.
Говоря о муже, которого повесили на дереве в тени горы Тамджак, женщина старалась казаться бесстрастной, но я увидела боль в ее темных глазах.
Мы распрощались, и Феннек повел нас дальше.
— Это ад, — сказал Таиб.
Лицо его застыло, он явно сдерживал свои чувства. Мы шли следом за вождем туарегов. Таиб протянул руку и провел кончиками пальцев по тыльной стороне моей ладони. Прикосновение было легким, и сделал он это тайком, чтобы никто не заметил, но мне показалось, что руку мою охватило пламя.
Мы шли дальше по лагерю, и Феннек сам продолжал рассказывать про несчастья своих людей:
— Вон там, видите?.. Это Хабте, он круглый сирота, вся его семья была убита в Адаг дез Ифорас. Так называется плоскогорье в Мали. Это Нама, ее захватили солдаты, долго насиловали в своих казармах, потом увезли в пески и бросили. Но пустыня заботится о своем народе. Мы нашли ее живой и привезли сюда. Три недели она пролежала в коме. Этого человека зовут Моктар, он из племени, наследственные земли которого в Арлите, что на севере Нигера, отобрали французы, когда обнаружили там уран. Люди не смогли найти пропитание и рассеялись. Кто-то бежал в Алжир, а потом был изгнан оттуда. Теперь они просят подаяние на улицах Бамако, столицы Мали. Там многие нас ненавидят. Они говорят, что их предки были нашими рабами, а теперь все пойдет по-другому, пользуются этим как поводом для раздувания поистине невероятной злобы. — За грузовиками Феннек показал на какого-то одноглазого человека в пыльной солдатской одежде и черном тагельмусте. — Элага остался в живых после резни в Чин-Табарадене. Это в Нигере. — Он повернулся к нам и спросил: — Вызнаете что-нибудь об этом?