— Которая убежала? — спросил кто-то.
— Номер семь.
— Я был там в ту ночь, когда она сбежала, — Горный Ветер указал своим толстым пальцем нужную страницу и принялся рассказывать, что ему пришлось вытерпеть в «Благоуханном лотосе».
Хансиро слышал этот громкий разговор сквозь тонкий половой настил своей комнаты, на верхнем этаже гостиницы. Он знал, что его добыча, молодая княжна Асано, входит в число женщин, изображенных в альбоме Масанобу. Картежники рассматривали один из экземпляров той книги, которую слуги Киры тайно показывали владельцам гостиниц, носильщикам каго и почтовым служащим по всей дороге.
Один из этих слуг и проиграл свой альбом Гобэю. Когда этот самурай, ежась от холода, выходил в дождливую ночь, его мысли были ясно написаны на лице: какую бы ложь придумать, чтобы спастись от малоприятной перспективы вспороть себе живот, утоляя гнев вспыльчивого господина.
Хансиро считал ниже своего достоинства вступать в сделку с кем-либо из холуев Киры, и поэтому изображение Кошечки до сих пор не попалось ему на глаза. И теперь он не хотел оказаться в толпе, а потому сидел один — на коленях, с выпрямленной спиной и подобранными под себя ногами — в задней части дома, в маленькой комнате, под которой профессиональный картежник Гобэй играл уже несколько часов кряду. В руках у Хансиро была кисть. Удерживая ее без нажима между указательным и большим пальцами, воин из Тосы сидел неподвижно, словно загипнотизированный белым листком бумаги, который лежал перед ним на низком письменном столике. Он должен был сначала увидеть бамбук в уме, а потом перенести увиденное на бумагу с быстротой ястреба, бросающегося на зайца. Полностью поглощенный своим занятием Хансиро едва расслышал шуршание обутых в носки ног Гобэя по полированным доскам пола в коридоре.
— Вы не заняты? — вежливо спросил Гобэй, стоя в дверях.
— Добро пожаловать!
Гобэй вошел и сел по другую от Хансиро сторону очага — обмазанного глиной углубления в полу. Угли, лежавшие там, распространяли приятное тепло в сырой и прохладной комнате. Мужчины сидели боком к двери: ни один не желал заставить другого сесть к ней спиной.
Гобэй скрестил ноги, пряча ступни под мешковатыми желтыми хакама, украшенными набивным узором в виде темно-синих листьев дерева гинкго, и положил на татами альбом, картонный переплет которого был завязан золотистым шелковым шнуром.
Хансиро сделал глубокий вдох, его рука внезапно опустилась, и уверенными быстрыми движениями он нарисовал ствол бамбука. Штрихи, которые он наносил, носили выразительные названия: «хвост золотой рыбки», «оленьи рога», «рыбьи кости», «удивленный грач» и тому подобное.
Рисовал Хансиро в технике «летящей белизны», то есть почти сухой кистью, чтобы под тушью просвечивала бумага. Присутствие Гобэя ничуть не мешало его работе.
Игрок отбросил назад рукава своей шелковой куртки на подкладке и взялся за чайный прибор:
— Вы еще не закончили пачкать краской бумагу? — И он наклонил чайник над почти пустой чашкой Хансиро.
— Конфуций сказал, что работа бывает завершена не тогда, когда добавлено последнее, а когда последнее отнято.
— Как человек, в чьи задачи входит отнимать последнее, я не могу не согласиться с Конфуцием. — Гобэй перебросил зубочистку из одного угла рта в другой. Его пухлые губы прятались в густой бороде, нос у игрока был узкий, с высокой переносицей, брови густые, глаза на широком лице — чуть шире щелок.
— А вы уже закончили отнимать последнее у этих несчастных из комнаты под нами? — спросил Хансиро.
— Я им оставил только волосы в задах да члены, — хищно улыбнулся Гобэй. — Крестьян не зря называют величайшим сокровищем. Их судьба давать, а моя — брать.
Игрок взял баночку с табаком с деревянного лотка-подноса, который поставила рядом с ним служанка, набил большую трубку и зажег ее от уголька, тлевшего в специальном углублении подноса. Трубку он держал в согнутой ладони, уложив пальцы по диагонали на черенок. Гобэй не зря подчеркивал этот жест: все разбойники предпочитали большие трубки и курили их именно так.