Когда Кошечка и Касанэ в середине часа Зайца вошли в Одавару, ее улицы были уже полны торговцев-разносчиков и носильщиков, нагруженных коробками и тюками. Дети, торговавшие с маленьких лотков закусками домашнего изготовления, позевывая, разбредались по улицам, выбираясь из маленьких боковых дверей многоквартирных арендных домов.
С грохотом и стуком ученики открывали тяжелые ставни в лавке изготовителя бобового сыра, выставляя напоказ кипящие на огне чаны с бурлящей в них зловонной дымящей жидкостью. Торговцы рыбой навязчиво предлагали прохожим откушать селедки. На прилавках меняльных лавок бренчали монеты.
Из одной боковой улицы до слуха Кошечки донесся ритмичный звон — оружейники ковали мечи, из другой слышался стук деревянных молотков — ткачи отбивали ткань, чтобы сделать ее мягче.
Служанки пользовались необычно теплой погодой. Одни прилежно стирали одежду в больших лоханях. Другие натягивали длинные мокрые прямоугольные куски ткани (развязанные кимоно) на рамы, горизонтально подвешенные между деревьями. Третьи, высовываясь из окон вторых этажей, раскладывали постельные принадлежности для проветривания на выступах крыш. Они игриво поддразнивали Кошечку, и та сердито надвинула шляпу на лицо.
Кошечка пересекла, не задерживаясь нигде, весь город. На окраине Одавары она остановилась, чтобы прочесть надписи на деревянных и каменных указателях, теснившихся на перекрестке, как деревья небольшой рощицы. Сориентировавшись, беглянка свернула на широкую Токайдо, вступавшую здесь в предгорья Хаконэ. За городской чертой, по другую сторону моста Санмай, пестрели маленькие ларьки, где торговали чаем и мелочами на память.
В ассортименте этих торговых точек преобладали бумажные фонари в форме узких трубок с проволочными ручками. Когда необходимость в таком фонаре отпадала, его можно было сложить по высоте, превратив в пару лежащих одно на другом бамбуковых колец, и спрятать в складку одежды. Дорога к Хаконэ была долгой, подъем крутым, а зимнее солнце рано садилось за высокие вершины. Ночи же в горах очень темны.
Касанэ отстала от своей госпожи и пригляделась к связкам плетеных из осоки шляп, свисавшим с балок и угловых столбов одного из ларьков. Когда Кошечка оглянулась, крестьянка знаком подозвала ее.
— Хатибэй… — Касанэ взяла Кошечку за рукав и отвела от ларька. — У нас неодинаковые шляпы.
— Я могу сказать, что потерял свою.
— Конечно. — Касанэ не осмелилась противоречить госпоже, указав ей, что это обстоятельство привлечет к ним внимание и потребует лишних объяснений со стражниками на заставе. Кошечка поняла это сама и обменяла старые шляпы на пару новых, приплатив несколько монет. Одну шляпу она отдала Касанэ.
— Простите меня за грубость, но на них должны быть метки. — Касанэ покраснела от собственной дерзости.
— Метки?
— Заклинания, чтобы защитить нас.
Кошечка вздохнула. Касанэ права: у паломников на шляпах всегда написано какое-нибудь благочестивое изречение.
Она огляделась и увидела каллиграфа. Старый мастер, усевшись на потертую подушку, раскладывал перед ней лакированный письменный столик. Кошечка опустилась на маленькую соломенную циновку, которую тот постелил для своих клиентов.
— Почтенный монах с пятью кистями, — тут она низко поклонилась, — наши шляпы паломников упали за борт, когда мы переезжали реку во время вчерашней грозы. Не окажете ли вы нам честь, написав что-нибудь подходящее на этих недостойных вашего искусства поверхностях?
— Для меня честь, что мои слабые способности окажутся вам полезны. — Старик надел на прямой нос очки в проволочной оправе. — Поскольку вы мой первый клиент сегодня, я сделаю вам скидку.
Произношение у него было изысканное, говорил он тихим шелестящим голосом с легким оттенком иронии. Старый каллиграф был польщен тем, что Кошечка сравнила его с великим каллиграфом Кобо Дайси, которого прозвали «Монах с пятью кистями». Еще больше он был польщен тем, что его клиент поделился с ним своей тайной — открыл, что на самом деле он не крестьянский неуч.
Пока каллиграф своими тонкими пальцами раскладывал на столе письменные принадлежности, Кошечка успела заметить, что он немного «прихрамывает» на левое плечо. Это было верным признаком того, что мастер письма большую часть жизни носил на боку два меча самурая.
— Сколько я вам должен, многоуважаемый господин? — Кошечке было неловко спрашивать о цене человека самурайского сословия, как бы тот ни был беден.
Старый ронин махнул рукой, словно плата не имела для него значения, и неотчетливо, как бы против своего желания, произнес: