Она услышала недалеко от себя тихий дрожащий звук.
— Дедушка, вы не заболели? — прошептала она.
Старик ответил долгим сдавленным вздохом.
— Однажды я наступил на гребешок моей покойной жены, — тихо заговорил он, — и у меня защемило сердце: он был таким холодным под моей голой пяткой. По ночам она расчесывала им волосы.
— Вы ведь знаете, дедушка, и лучше, чем я, что… — и Кошечка прочла старинное стихотворение:
Но старик долго лежал без сна и плакал, уткнувшись лицом в локоть согнутой руки, чтобы заглушить свои всхлипывания. Кошечка тоже не спала, и слезы беззвучно катились по ее щекам.
Печаль была такой тяжелой, что от нее на сердце Кошечки, казалось, действительно образовались ссадины. Она плакала о себе, о своих родителях, о Касанэ, тоже изгнанной судьбой из родного дома. Хотя Кошечка знала, что верные слуги ее отца сами уготовили себе нынешнюю жизнь в предыдущих воплощениях, она плакала и о них, выброшенных в мир без пищи и защитника. И об Оёси Кураносукэ, когда-то гордом воине, который теперь валяется в грязи, она тоже плакала. И о его покинутых жене и детях.
Кошечка попыталась вообразить, что сказал бы о ее слезах Мусаси. Наверное, посчитал бы их «облаками смятения»? «Когда в твоей душе нет ни малейшего волнения, когда облака смятения рассеиваются, она уподобляется небесной пустоте. В этом состоянии пустоты душа добродетельна и не знает зла», — писал знаменитый наставник воинов.
«И слез тоже не знает», — добавила про себя Кошечка.
На мгновение беглянка окаменела: она услышала стук конских копыт, отдававшийся эхом от стен домов: кто-то промчался по единственной улочке маленькой деревни. Этот топот вспугнул бакланов. Издавая крики, похожие то на кудахтанье кур, то на какое-то бормотание, птицы беспокойно заворочались в своих корзинках. Когда удары копыт затихли, Кошечка наконец уснула и погрузилась в печальные сны, а Хансиро продолжил свой путь сквозь ночь к Футагаве.
ГЛАВА 54
День как тысяча дней осенних
Новая одежда Хансиро висела на лакированной вешалке в комнате, соседней с отделением для мытья в общественной бане Футагавы. Эта вешалка состояла из двух створок, скрепленных петлями и расположенных под углом одна к другой, — ширма, похожая на сложенный пополам и поставленный вертикально лист бумаги. Одежда была наброшена на нее сверху и образовывала навес над низким и широким медным сосудом с благовониями. Над ажурной крышкой курильницы поднимались облака ароматного дыма. Они пропитывали запахом сандала шелковую нижнюю рубаху, черно-белое клетчатое шелковое кимоно на ватной подкладке, церемониальные черные штаны-хакама и куртку-хаори.
Весь этот наряд Хансиро купил после того, как решил дать клятву верности княжне Асано и ее делу. Впервые за пятнадцать лет его гардероб пополнился одеждой такого качества. Чтобы купить ее, Хансиро заложил украшенную эмалью шкатулку для лекарств, доставшуюся ему от прадеда, и впервые в жизни занял денег у ростовщика. Пока дождь удерживал его в лавке, воин из Тосы попросил вышить на хаори золотом герб его семьи — изящный побег глицинии, свернутый в кольцо, и заказ уже был выполнен.
Новая набедренная повязка, черный шелковый подпоясной шнур и жесткий красный пояс лежали аккуратно сложенные на подносе с высокими стенками, предназначенном для одежды. Мечи Хансиро располагались в почетной нише под картиной-свитком, изображавшей водопад Амида. Сам Хансиро блаженствовал в комнате для мытья, рядом с ванной из кипарисового дерева, но стенку оставил раздвинутой, чтобы не терять мечи из вида.
Кожа Хансиро ниже шеи была ярко-красной. Линия, отделявшая распаренный торс воина от его головы, казалась такой четкой, словно ее отметили ниткой. До этого уровня поднималась обжигающая вода. Тело Хансиро все еще горело, растертое мочалками из люфы.
Священники говорят, что мытье в бане символизирует снятие с себя зла и очищает душу. Хансиро нашел у алтаря Инари адресованное Кошечке письмо. Вожделение, тоска и ревность смешались в душе странника в одно щемящее чувство, и оно так никуда и не делось, даже когда с его тела была смыта дорожная пыль.