Она вспомнила приглушенный плач, раздававшийся из дальних комнат, когда слуги торопливо выносили вещи из кладовых и упаковывали их. Сёгун дал опальной семье всего день на то, чтобы покинуть родное жилище. К тому времени, как ее отец совершил сэппуку, дом был уже сдан правительственным чиновникам.
— Прости меня, отец. Я хотела попрощаться с тобой.
Кошечке не позволили увидеть, как ее отец выполнил приказ сёгуна, но она хорошо знала этот обряд. Князь Асано оделся в белую смертную одежду, которую хранил наготове каждый самурай, и опустился на колени под вишней, среди распускавшихся цветов. Слуга, чьему умению князь доверял, встал сзади господина и поднял меч. Ее отец выпростал руки из широких рукавов и подвернул свисающую ткань под колени, чтобы упасть лицом вперед, а не растянуться на земле недостойным образом. Потом взял кинжал с высокой парадной подставки, крепко сжал обеими руками его обернутую бумагой рукоять и повернул лезвие к себе…
То, что произошло потом, Кошечка не могла представить, как ни пыталась. И даже если бы оказалась там, то не успела бы разглядеть удара: меч слуги опустился с быстротой молнии. Она лишь увидела внутренним взором отрубленную голову отца, свисающую с шеи на полоске кожи, которую слуга не рассек согласно правилам. Девушка сильно укусила себя за большой палец, чтобы не закричать.
«Все, что происходит с человеком в жизни, — награда или наказание за то, что он сделал раньше. Только невежественные люди обижаются на свою судьбу». Мать часто повторяла ей это. Этот мягкий упрек Кошечка слышала от нее на протяжении всего своего непокорного детства. Но Кошечка все-таки «обижалась на судьбу» и не могла смириться с ее жестокостью. Потому она и не стала монахиней, как ее мать. Дочь князя Асано не хотела до конца дней своих сидеть в тесной комнатке, переписывая сутры. Жажда мести жгла ей душу, и религиозное благочестие не успокоило бы ее.
Она поднялась на ноги и какое-то время стояла неподвижно, продолжая дрожать от холода, потом попыталась в этой тесноте разгладить складки на смявшихся мешковатых штанах своего наряда монаха и расправила рваную, подпоясанную ремнем верхнюю одежду, потрепанный подол которой едва прикрывал ей колени. После столь короткого туалета девушка обошла возвышение и оказалась перед статуей.
Здесь Кошечка сложила ладони пальцами вверх — к небу, предварительно накинув на них полученные от Ситисабуро четки. Потом склонила голову и попросила у Каннон-сама благословения. Статуя была старинная, вырезанная чьей-то давно истлевшей рукой. Покрывавшая ее позолота почти вся стерлась.
Это олицетворение тысячерукой богини милосердия имело только четыре руки: две — сомкнутые в молитве, третья — воздетая к небу, а четвертая — с цветком лотоса. У Каннон-сама было красивое и милое лицо, она казалась не старше самой Кошечки и улыбалась так светло и спокойно, что Кошечка едва не улыбнулась ей в ответ.
Потом Кошечка выглянула из-под карниза маленькой часовни, с которого падали капли воды. Полосы тумана вились над двором храма «Весенний холм» и сливались в серую пелену. Казалось, в этот туман превращаются, растворяясь, камни старых памятников, возвышавшихся над древними захоронениями. Прозрачные, как мелкие бриллианты, капли покрывали темно-зеленый мох памятников и грудки голубей, круживших вокруг широких карнизов главного здания храма: туман оседал на перьях птиц шариками влаги. Послышался колокольный звон, отмечавший зарю. Начинало светать. Кошечка спала слишком долго.