Кошечка свернула свою циновку, потом возложила на алтарь небольшое пожертвование — свой рисовый колобок, помолилась о душе отца и, как всегда, когда думала о нем, пожалела, что у нее не было случая по-настоящему поговорить с ним, пока он был жив. Получилось так, что она стала больше беседовать с ним теперь, когда он перешел в царство духов.
И это неудивительно, ведь князь Асано редко бывал в доме ее матери. Как только Кошечка достаточно подросла, мать объяснила ей, что у отца много обязанностей, которые заставляют его часто бывать в других местах. Навещая свой второй дом, князь часто повторял слова Лао-цзы, что управлять людьми надо так, как жарят рыбу, то есть как можно меньше вмешиваться: рыбу пореже переворачивать, людей пореже беспокоить. Князь Асано, кажется, относился к воспитанию детей как к должности и вел себя с дочкой так, словно правительство назначило его отцом.
Несмотря на это, Кошечка безумно гордилась им. Она считала отца самым красивым человеком, который когда-либо жил на земле. В детстве Кошечка жаждала его похвалы больше всего на свете. Может быть, именно потому она и упражнялась с нагинатой до тех пор, пока оружие не обдирало ей ладони и пальцы, а древко его не начинало блестеть от ее крови. Мать говорила, что Кошечка унаследовала отцовское упрямство, но маленькая княжна делала это для того, чтобы загладить свою вину, ведь она родилась девочкой, а князь — Кинумэ это знала — хотел сына. И еще — ради кивка, которым отец изредка удостаивал ее.
Кошечка сложила все пожитки свои и Мусуи на большой парчовый платок, потом связала его концы и взвалила получившийся узел на спину. Внутри фуросики теперь лежала в непромокаемом футляре из бамбукового стебля и ее новая подорожная.
Настоятель храма Дайси был, кажется, только рад наплевать на законы сёгуна, выписывая фальшивые документы. Он важно восседал в конторке монастыря, перебирая стопку бумаг, а Кошечка стояла перед ним, склонив голову. Эти бумаги уже были подписаны местным судьей. Мусуи извинился за причиняемое беспокойство, но настоятель остановил его ленивым движением руки.
— Не волнуйтесь, мой друг, каждый день сюда приходят паломники, которые имеют о подорожных не больше представления, чем морская водоросль, выброшенная на берег. Или у них имеются тысячи объяснений о том, как эта подорожная утрачена.
Тут настоятель сделал испуганное лицо, изображая такого крестьянина.
— «Простите несчастного дурака, ваша милость, — заговорил он дрожащим голосом крестьянина, подчеркивающего свой страх перед носителем власти: — Моя бумага упала в дыру нужника, когда я оправлялся». Или: «Речные каппа унесли ее, когда тонул паром». Или: «Она сгорела в гостинице, где я останавливался». Иногда некоторые вероотступники, выдающие себя за священников, уговаривают верующих сварить подорожную и выпить такой отвар как лекарство.
Настоятеля в этот день особенно раздражали странствующие монахи, ибо компания этих «святых людей» в самый разгар праздника устроилась отдохнуть в углу монастырского двора. Они непрерывно звенели колокольчиками и пели.
Окунув кисть в чернила, священник поднял ее над листом толстой рисовой бумаги и строго взглянул на Кошечку:
— Имя?
— Итиро, — не раздумывая, ответила она. Это было ласкательное прозвище, которое дал ей отец, и значило оно «первый сын».
— А ты и в самом деле первый ребенок в семье?
— Да, уважаемый. — Это по крайней мере было правдой.
Миновав Канагаву, Мусуи свернул на боковую дорогу, которая петляла среди холмов. Поэт хотел отыскать храм, в котором якобы сохранилась надпись, собственноручно сделанная Дайси-сама. Но маленькое полуразрушенное здание выглядело заброшенным. Оно было закрыто, и Мусуи не смог найти никого, кто отпер бы ему двери. Кошечка увидела, что поэт сильно огорчился. Сама она также была раздражена бесполезной задержкой.
К тому времени, как путники вернулись на Токайдо, солнце уже опускалось за горы, темно-лиловые гряды которых виднелись на горизонте. Залив внизу напоминал Кошечке плащ, окрашенный черным индиго. Линия прибоя вилась вдоль его берега, как белая нитка. Вдали на юго-западе над всем этим пейзажем возвышалась гора Фудзи. Ее дымчато-синие склоны поднимались к небу изящными складками.
Когда Кошечка была маленькой, она и ее мать каждый год ездили с князем Асано в Ако. Официальная жена князя не имела права выехать из Эдо вместе с мужем, но младшая жена, «провинциальная аристократка», могла это сделать. Пока няня дремала, Кошечка высовывалась как можно дальше из окна большого паланкина и смотрела, как вырастает священная гора в широком и ясном небе.