Неторопливыми движениями Хансиро стал водить бруском из спрессованного черного порошка по смоченной водой поверхности отполированной каменной пластины. Когда и желобке, выбитом на конце камня, скопилось достаточно чернил, он составил письмо в местную управу: «Пройдите через бамбуковые заросли за винокурней и найдите пещеру среди азалий возле большой сосны, у подножия горы. Там лежит убийца, а рядом — доказательства его преступлений. Вход в пещеру завален камнями».
«Не очень-то поэтично», — подумал Хансиро, закончив писать. Он не упомянул о стариках-супругах, которых грабитель пытался убить, чтобы не причинить им лишних неприятностей. Иметь дело с полицией не хотел никто: правосудие Цунаёси имело склонность резко поворачиваться и кусать тех, кто пытался ему способствовать.
Смерть от страха. Накопившаяся карма. Возможно, грабитель будет еще жив, когда власти найдут его, а может, и нет. В любом случае его путь в ад окажется не из приятных. Возможно, в будущем перевоплощении этот бандит вернется в этот мир мушиной личинкой и проживет новую жизнь припеваючи, роясь в останках уничтоженных им же людей.
Ронин сложил письмо и задумался, подбрасывая на ладони две маленькие серебряные монеты. Эти беленькие кружочки немного стоили с тех пор, как Токугава Цунаёси уменьшил содержание серебра в деньгах, чтобы оплатить свои изощренные и роскошные увлечения. Но все же каждая из монет стоила больше, чем служанка в гостинице зарабатывала за два, а может, и за три дня.
Хансиро завернул монеты в один из своих бумажных носовых платков, скрутил его концы и, поманив служанку, отдал ей и сверток, и письмо.
— Отдайте это письмо кому-нибудь из слуг, пусть отнесет на полицейскую заставу, — сказал он. — А то, что находится в этом пакете, поделите с ним.
— Хорошо, ваша честь. Спасибо.
— Скажите слуге, что какой-то путник отдал вам это письмо, а потом пошел дальше в сторону Эдо. Кто он такой, вы, конечно, не знаете.
— Да, господин.
Когда служанка ушла, Хансиро развернул второй лист бумаги, прижал его углы отполированной речной галькой и натер еще чернил. Уверенными и сильными ударами кисти он стал набрасывать, проговаривая вслух, строки старинного стихотворения, которые уже второй день кружились в его мозгу.
Мысли Хансиро возвращались, но не к началу пути, а всего лишь на две ночи назад — в храм, к тому красивому служке и его взгляду, который отозвался теплом и болью у него в паху. Воин из Тосы с горечью понял, что та горячая волна все еще поднимается к его сердцу. Это смешно: он еще не старик, чтобы влюбляться в мальчишек. Хансиро дописал стихотворение:
Служанки уже зажигали фонари — внутри чайного дома маленькие, а перед ним большие квадратные, когда до слуха Хансиро донеслись приближающиеся звуки музыки. В вечернем воздухе звучала песня куртизанок, и очень старая. Печаль жила в сердцах куртизанок уже не один век.
Наружные фонари отбрасывали причудливый свет на фасады зданий, находившихся на другой стороне дороги. Это освещение делало Токайдо похожей на сцену, а путников — на статистов, которые поднимаются на помост, проходят по нему и исчезают. Но вот-вот должны были появиться танцоры.
Когда семь женщин, чью песню услышал Хансиро, прошли мимо гостиницы, продолжая петь и танцевать под удары барабана, некоторые из посетителей «Глицинии» захлопали в ладоши. Мусуи снял свою большую шляпу, и теперь она висела у него за спиной. Лицо его мальчика-слуги было прикрыто шляпой, но Хансиро узнал его по одежде и стройной фигуре. Пока веселая вереница людей двигалась вдоль бамбуковой изгороди, воин из Тосы заставлял себя дышать глубоко и медленно, чтобы не потерять самоконтроль. Наконец музыка и смех затихли вдали.
Пора забыть о мальчиках и выяснить наконец, кто такой на самом деле этот перевязанный забияка с запада. Хансиро взял в руки чайник с сакэ и, держась подчеркнуто прямо, как пьяный, желающий казаться трезвым, пошел, покачиваясь, к скамье, на которой с мрачным видом сидел художник.