Затем Кошечка купила чернильную палочку, камень в простой деревянной шкатулке и кисти в бамбуковых трубках. Ко всем приобретениям она добавила еще и кремень, и черепаховый гребень, и темно-синюю набедренную повязку, такую новую, что ткань ее приятно хрустела.
Она купила на четыре медных монеты табака сорта «Ива», пачку дешевых бумажных носовых платков и складной кошелек для них из плотной бумаги, затем выбрала себе дорожный плащ-дождевик из бумаги, пропитанной соком хурмы, который делал одежду непромокаемой. Кошечка улыбнулась, когда торговец набросил на них маленькое полотенце — омакэ.
Свою последнюю покупку — две соломенные циновки — Кошечка привязала к сундуку Касанэ.
К тому времени, когда молодая женщина закончила обход рынка, фуросики ее так раздулся, что почти скрыл Касанэ от людских глаз. Крестьянка не могла опомниться от изумления: она никогда не видела такого мотовства. Ее новый хозяин, судя по всему, был из тех людей, которые ходят с фонарем в лунную ночь.
Наемные продавцы и торговцы-хозяева упаковывали товары в корзины и тушили фонари. Кошечка услышала скрип деревянных осей — крестьяне увозили нераспроданные продукты на своих громоздких ручных тележках. Рынок пустел.
Кошечка знала, что искать ночлег в Тоцуке ей нельзя. Люди Киры, должно быть, обошли с ее портретом все гостиницы и постоялые дворы. Сын Киры, князь Уэсудзи, имел достаточно слуг, чтобы расставить их на каждой из пятидесяти трех станций между Эдо и Киото, не отзывая телохранителей своего отца.
Черная полоса неба между карнизами зданий была усыпана звездами, и дождя вряд ли следовало ожидать. Сегодня, пожалуй, можно будет заночевать на территории какого-нибудь местного храма в одном из его заброшенных помещений — в часовне или под навесом, укрывающим колокол.
Кошечка бросила взгляд на Касанэ. Та выглядела совсем молоденькой и была все еще сильно напугана. Мозоли на ее руках сказали Кошечке, что крестьянка недолго была шлюхой.
— Ты не сама продала себя тому торговцу женщинами, верно?
— Нет, господин, не продала, — ответила Касанэ так тихо, что Кошечка едва смогла слышать ее.
— Тебя что, похитили?
— Да, господин. — Касанэ ненадолго умолкла, решая, продолжать ли, потом пробормотала: — Всех других убили.
— Кого других?
— Из моей деревни. Нас было восемь человек, мы шли к великому алтарю в Исэ. — Касанэ смущенно замолчала: она не хотела привлекать внимание важного господина к своей ничтожной особе.
Кошечка отвернулась, давая понять, что не хочет дальше выслушивать россказни этой дуры. Она не хотела ничего больше знать об этой грязеедке, опасаясь, что почувствует себя обязанной помочь никчемной деревенщине. Кошечке в ее положении только чужих неприятностей не хватало. Она и так уже чувствовала себя виноватой, что воспользовалась грязными деньгами девчонки. Впрочем, Кошечка тяготилась недолго. Она успокоила свою совесть решением, что оставит Касанэ связанной возле дома каких-нибудь приличных людей. Тогда с этой гусыней будет возиться кто-нибудь другой.
Кошечка купила дешевый фонарь с шестом для переноски, складной бумажный зонт и несколько запасных фитилей, скрученных из бумаги. Потом она остановилась возле штабеля круглых деревянных бочонков с различными маслами. Торговец маслом, стоя среди своего товара, сосредоточенно чесал спину длинной ручкой мерного ковша.
— Где расположен ближайший храм? — спросила Кошечка, вежливо дождавшись момента, когда он, оторвавшись от своего почтенного занятия, стал наливать ворвань в бамбуковую трубку.
Торговец качнул меркой на запад.
— Но вам, уважаемый господин, лучше пойти к алтарю, что стоит на главной дороге к Эдо, — сказал он. — Алтарь посвящен божеству богатства Дайкоку и его волшебному деревянному молоту. Там всегда полно народу. Жирные дельцы так и толпятся там, хлопая в ладоши перед изображением своего божества. У них толстые кошельки.
Продавец многозначительно посмотрел на Кошечку:
— А у храма сейчас трудные времена. Там даже своего священника нет. Синтоистский монах по временам одевается служителем Будды и приходит туда служить буддийские молебны.
Кошечка нетерпеливо дернулась и уже хотела пожелать разговорчивому торговцу доброй ночи, но потом передумала:
— Значит, в храме никого теперь нет?
— Разве что мертвецы, — продавец усмехнулся и вытер запачканную маслом руку полой тяжелого черного фартука. — Во времена дедушки моего деда этот храм славился своими воинами-монахами, умелыми бойцами на копьях. Кладбище во дворе набито костями изучавших Путь воина молодых дураков, которые приходили туда и вызывали монахов на бой.